Он вздохнул — тяжело, будто на шее камень висел.

— Не отстанешь?

— Нет, не отстану. Должна же я знать, кому воевода меня и моего ребенка доверил.

— Черт с тобой, боярыня. Хотела слышать — так слушай.

Игнат говорил быстро, рвано, захлебываясь словами и проглатывая окончания. Словно давно хотел выговориться, освободиться от того, что никому никогда не рассказывал, и не мог.

— Это когда нас под Смоленск погнали. Мне шестнадцать было. Пришли вербовщики, переписали дворы. Кто под руку попал — того и брали. Мы два года под стенами сидели, в окопах, в грязи. Ели что попало, пили дождевую воду, а по ночам поляки стреляли — и мы не знали, кто из нас доживет до утра. Друзей там потерял. Хороших ребят. Все там и остались. А я…

Он резко замолк. Перевел дыхание и сглотнул так судорожно, словно пытался проглотить моток колючей проволоки.

— Вернули Смоленск? — прошептала я.

— Нет. Остался за поляками.

Я тихо выдохнула: значит, Игнат говорит про Поляновский мир.

— А когда это было?

Он задумался, пошевелил пальцами, будто считал.

— Да вот, почти пятнадцать годков прошло.

В шестнадцать его под Смоленск забрали, а пятнадцать прошло.

— Так тебе тридцать один?

Он невесело хмыкнул:

— Будет тридцать два. Старик уже.

Я усмехнулась в тулуп.

Старик. В моем времени в его возрасте только жить начинают.

Закрыв глаза, я попыталась сложить в голове всё, что узнала. Смута была, Поляновский мир был, правят Романовы. Петр еще не родился, а может, родился, но еще очень мал, и все его реформы, отмена бояр, европейская мода — где-то далеко в будущем.

Но я могу до этого «будущего» не дожить. Даты не согреют, имена не накормят. Так какая мне польза от всех этих знаний?

— Я не хотел быть стрельцом, — внезапно признался Игнат. — Но больше ничего не умею.

Его голос звучал ровно, почти равнодушно, но за этим показным равнодушием я почувствовала боль одиночества. И смалодушничала, не стала ему отвечать.

Знала: завтра всё повторится — дорога, холод, его отчужденность. Он будет ненавидеть себя за то, что откровенничал со мной. И меня — за то, что видела его слабым. Но сейчас мы делили одно тепло на двоих, и я не хотела быть ему должной. Поэтому сделала вид, что уснула.

Лежала тихо, слушая, как за стенами воет ветер, как догорает огонь в печи, и вспоминала. Суд. Приговор. Свекровь. Всё это казалось далеким и одновременно таким близким, будто прошло не несколько часов, а целая жизнь.

Игнат тоже молчал. Только его дыхание потяжелело.

Внезапно мне показалось, что внизу живота что-то дрогнуло. Слабо, почти незаметно. Я не знала, был ли это ребенок, не рано ли для него. Но машинально прикрыла ладонью.

Ничего, малыш, — сказала самой себе, — не пропадем.

Приглашаю заглянуть в книгу нашего литмоба:

Адель Хайд "Трактирщица из другого мира"

19

Погладив плоский живот, улыбнулась своим мыслям и провалилась в сон.

Сколько спала — не знаю. Может быть, час, может, два. Проснулась от того, что печь почти погасла.

Холод возвращался. Заползал в избу, просачивался сквозь стены, выступал из досок в полу.

Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Игната. Но он уже не спал. Заворочался, вставая, и подкинул дров в печь.

Раздался сухой треск. Вспышка света озарила ночной полумрак, и комната снова стала наполняться теплом.

Стрелец лег обратно, не сказав ни слова. Вновь положил руку поверх тулупа и, помедлив, чуть заметно придвинул меня к себе. Так, чтобы между нами не осталось щели.

Утро встретило нас серым, низким небом. Снег перестал идти, но ветер усилился — он гнал по дороге мелкую ледяную крупу, которая больно хлестала по лицу. Я снова сидела в санях, закутанная в тулуп, и чувствовала, как холод пробирается под одежду. Но теперь я хотя бы могла шевелить пальцами — спасибо вчерашнему растиранию.

Игнат правил лошадью и молчал. Не оборачивался, не говорил ни слова, будто забыл о минувшей ночи, когда мы жались друг к другу в поисках тепла. А может, стыдился минутной слабости и своих откровений.

Иногда он бросал мне сухарь или кусок сушеной рыбы, которыми были набиты корзины. Я равнодушно жевала, размачивая сухую пищу во рту, и не могла поверить, что это тот самый человек, который растирал мне ноги. Сейчас это казалось почти нереальным — будто случилось с кем-то другим.

Лес был таким же, как и вчера. Сосны, снег и серое небо слились в однообразную серую муть. Вскоре я перестала различать, где кончается одно и начинается другое.

Порой между деревьями мелькали следы. Чаще всего лисьи или заячьи. Я смотрела на них и размышляла о том, как изменился привычный мне мир.

Здесь всё было по-другому. Ни пахнущих гудроном асфальтированных дорог, ни машин, ни огней, ни столбов с проводами. Только лес бесконечной стеной, снег и холод.