Ступни были синими, почти черными. Я смотрела на них и думала: «Господи, что же я наделала». Я никогда не видела своих ног такими — они были чужими, как будто принадлежали кому-то другому.

Он начал растирать их. Я почти не чувствовала его рук, не чувствовала собственных ног. Смотрела на его пальцы, скользящие по моим ступням, но не ощущала их.

— Больно? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет, — ответила я.

Он выругался сквозь зубы и стал растирать сильнее, жестче, почти с отчаянием.

— Молись! — прорычал он. — Молись, чтобы кровь вернулась.

— Я не умею молиться.

— Конечно, змеи не молятся.

Я хотела его оттолкнуть. Сказать, чтоб он убирался, что его помощь мне не нужна.

Но не сделала этого. Потому что уже поняла: одной мне не выжить. Если он уйдет, я так и помру в этой избушке посреди леса. Без припасов, без теплой одежды, без элементарных знаний о том, где нахожусь.

Так что проглотила обиду и смотрела, как мои ступни медленно розовеют под его пальцами, как отступает мертвенная синева.

Игнат растирал их долго, пока кожа не начала теплеть, пока я не ощутила первые искорки возвращающейся чувствительности.

А когда он закончил и убрал руки, пришла боль.

Острая, колющая, как будто тысячи игл вонзались в кожу. Я сжала пальцами подол, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и сдерживала крик, который рвался наружу.

— Вот теперь больно, — выдавила сквозь зубы.

— Это хорошо, — он устало провел ладонью по лбу. — Значит, живое.

Я опустила голову. Не хотела, чтобы он видел мою слабость. А каждый сантиметр кожи на ступнях отзывался острой, колющей болью. Казалось, там горит открытая рана. Я знала, что это не «кровь разгоняется» — это болят поврежденные сосуды.

— Ты мог меня оставить, — прохрипела я, когда боль немного утихла. — Мог оставить меня умирать в снегу. Никто бы не узнал.

— Знаю, — он усмехнулся, не поднимая глаз. — Но мне все равно дорога в Тобольск, под руку к тамошнему воеводе. А одному лень тащиться за две тысячи верст, вдвоем веселее.

17

Я смотрела на него и не могла понять — шутит он или говорит серьезно. Голос был ровным, без эмоций, но в уголках его рта, в морщинках, расходящихся от глаз, я видела скрытые чувства. Усталость. Равнодушие. И что-то похожее на жалость.

— Спать, — сказал он и поднялся. — Завтра рано вставать.

Отойдя в угол, Игнат начал расстилать попону.

Я осталась у печи. Вытянула руки к открытой дверце и смотрела, как языки пламени лижут дрова. Запах дыма смешивался с сыростью и с запахом старого сала, которым Игнат натирал мне кожу.

Снаружи выл ветер. Бился в трубе, где-то под самой крышей. Изба поскрипывала, будто дышала. Иногда мне казалось, что стены смыкаются, и тогда становилось трудно дышать.

Ноги все еще болели. Тупая, пульсирующая боль шла от ступней вверх, к икрам, и я сжимала зубы, чтобы не застонать. Пальцы на руках горели — даже когда я держала их над самым жаром. Казалось, что у меня под кожей роятся муравьи. Но я уговаривала себя, что это нормально. Это правильно. Болит — хорошо. Плохо, когда не болит.

За стеной всхрапнула лошадь. Я вздрогнула. Совсем забыла о ней — о том, что она стоит там, в снегу, привязанная к саням. Голодная и холодная, без права войти в тепло.

— Игнат, — позвала я, не поворачивая головы. — Лошадь… она замерзнет.

Стрелец не ответил. Но я услышала, как он поднялся и как следом хлопнула дверь.

Вернулся Игнат через несколько минут, стряхивая снег с воротника, и пробурчал:

— Дал ей овса и попоной накрыл. Не помрет.

Он снова улегся в углу.

Я отвернулась к стене. Боясь, что холод навредит ребенку, закрыла глаза и попыталась вспомнить хотя бы одну молитву. Ульяна должна была молиться. Неужели в ее памяти совсем ничего не осталось?

«Богородице Дево, радуйся» — мелькнуло по краю сознания. Но слова ускользали, таяли, как дым.

В детстве бабушка водила меня в церковь. Я помнила запах ладана и воска, сухую, морщинистую ладонь, сжимающую мои пальцы. Бабушка учила меня молиться. Говорила: «Проси Господа, Ульяна. Он все даст по вере твоей».

Но я не верила. Ровно до того момента, как очнулась здесь, в чужом времени. А теперь, когда вера могла бы помочь, я стояла перед ней пустая.

— Ложись сюда, — позвал стрелец.

Я открыла глаза. Он сидел на попоне, держа в руках тулуп. Еще один был постелен рядом.

— Что? — я недоуменно нахмурилась.

— Ложись, говорю. Или хочешь замерзнуть ночью? Огонь прогорит — и печка быстро остынет.

Больше не уговаривая, Игнат лег на попону и накрылся тулупом. Жест был понятен — он предлагал мне лечь рядом, чтобы согревать друг друга.

Я замерла. Это было странно и неправильно — лежать с ним, по сути незнакомым мужчиной, обниматься, прижиматься к его телу. Но в его словах был резон: я уже и сама догадалась, что тепло здесь обманчиво. Оно улетучится так же быстро, как появилось, и избушку снова заполнит мороз.