Игнат сидел на облучке, спиной ко мне. Широкая спина в рваном армяке казалась высеченной из камня. Он молчал. Только иногда дергал вожжи и коротко выкрикивал:

— Н-но!

Лошадь всхрапывала, ускоряла шаг, но ненадолго. Каждый раз, когда она спотыкалась о скрытую под снегом кочку, дровни подпрыгивали, и я больно ударялась копчиком о деревянный борт. Пар валил из ее ноздрей густыми клубами, капли пота замерзали на крупе, превращаясь в ледяные бусины. Ей было так же холодно, как мне. Может быть, даже холоднее — она везла нас.

Я попыталась зарыться глубже в солому, натянуть попону на голову, но холод не отступал. Пальцы на ногах постепенно стали неметь. Я ощутила, что они теряют чувствительность, и начала шевелить ими, чтобы не отморозить. Шевелила, пока не заболели икры — от напряжения и холода.

Когда солнце поднялось над соснами, я не выдержала. Позвала:

— Игнат, мне холодно. Есть еще чем укрыться?

Голос прозвучал хрипло и глухо, будто я говорила сквозь вату.

Он не ответил. Не обернулся.

— Эй! — я повысила голос. — Хочешь, чтобы я тут околела?

И вновь он промолчал.

Я не могла понять: он меня не слышит или не хочет отвечать?

— Ты издеваешься? — крикнула я, уже злясь. — Если умру по дороге — тебя казнят!

Игнат хмыкнул и повернул голову с таким видом, будто делал мне одолжение. Я увидела его глаз — карий, жесткий, с тенью под нижним веком.

— Смертью пугаешь? — спросил он. — Так я ее не боюсь. Я ее даже жду.

— Врешь. Чего ее ждать? Раз жить не хочешь — пошел бы и вздернулся, — процедила я, сверля стрельца ненавидящим взглядом.

— А я не хочу брать на душу еще один грех, — его голос даже не дрогнул. — Но за тебя, отравительницу, не казнят — только плетей выпишут.

— А воевода сказал, что казнят, — упрямо напомнила я.

Он хмыкнул:

— Воевода в Ярославле остался. А в Тобольске свой воевода, ему сильные руки нужны, он людьми не разбрасывается. Так что, боярыня, не обольщайся.

Замолчав, он вновь стал смотреть на дорогу.

Несколько мгновений я пыталась испепелить его глазами и одновременно подбирала слова. Потом вновь попыталась наладить диалог:

— Эй, я не убивала мужа. Меня оболгали, ты же сам видел. Это не суд, а цирк какой-то. А вот свекровь вполне могла яд подложить. Я даже не сомневаюсь, что это ее рук дело. Не пойму только, зачем она собственного сына сгубила…

— Мне все равно, — оборвал Игнат, не оборачиваясь. — Я вам не судья.

В его голосе было столько равнодушия, что у меня не осталось сомнений — ему действительно все равно. Отравила я мужа, не отравила, оболгали меня, не оболгали — для него не имеет значения.

Глядя на его спину, на заиндевелые волосы, лежащие поверх покрытого инеем воротника, я вдруг осознала: он не считает меня человеком. Я для него — груз. Товар, который надо доставить целым.

Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Меня одолевала сонливость. Я знала, что спать нельзя, поэтому старалась следить за дорогой, но та была слишком однообразной. Снег сменялся льдом, лед — снова снегом. Леса чередовались с полями, которые простирались до самого горизонта и сливались с небом без видимой линии.

Вскоре я потеряла счет времени. Сколько мы уже едем — часы или дни? Все вокруг было одинаковым — белым, холодным, пустым. Единственным ориентиром оставалась лошадь, которая медленно, но упорно тащила сани вперед. И спина Игната.

В какой-то момент мои веки стали такими тяжелыми, что закрылись сами собой. И я не заметила, как погрузилась в глубокую дрему.

Сколько спала — не знаю. В реальность вернулась резко, будто рухнула с головой в ледяную воду.

Оказалось, это Игнат дернул за ворот моего тулупа, тот распахнулся, и холодный воздух ударил в грудь, выбивая меня из сна. Я вздрогнула и открыла глаза. Задышала чаще, чувствуя, как мороз обжигает легкие.

Надо мной нависло лицо стрельца. Так близко, что шрам, протянувшийся от скулы до уголка рта, показался мне черным, глубоким, как трещина во льду. Взгляд был злым, но не жестоким. В карих глазах плескались усталость и страх.

— Не спать! — прокричал он хрипло. — Слышишь меня? Заснешь — помрешь. Я не хочу отдуваться за твою дурную башку.

Я с трудом скривила губы в улыбке.

— Тебе же все равно. Или плетей боишься?

— Тьфу, глупая баба, — он зло сплюнул в снег. — С трупом твоим не хочу возиться!

А я улыбнулась еще шире, чувствуя, как трещит кожа на губах. Он боялся, что я умру. Скрывал это, но все же боялся.

— Да не сплю я, не сплю, — фыркнула, вновь закутываясь в тулуп и попону. — Просто греюсь.

Игнат еще раз прошелся по мне предупреждающим взглядом, отвернулся и хлестнул лошадь. Сани дернулись, меня подкинуло вверх. Я ударилась плечом о корзину и зашипела от боли — похоже, там был синяк.

Приглашаю познакомиться с книгой нашего литмоба:

Эйси Такер "(Не) молодая целительница для слепого дракона"

15