День был коротким и быстро перешел в сумерки. Начался снегопад. Белые крупные хлопья кружили в воздухе и укрывали дорогу. За нашими спинами оставалась тонкая полоса света, красная, как рана на небе, а сани тащили нас в темноту.

К этому времени я поняла, что не чувствую пальцы.

Сначала просто не могла их согнуть. Они были как деревянные, чужие. Потом пропали холод и боль, осталось только тупое, глухое онемение, которое поднималось от ногтей к запястьям.

Я попыталась растереть одну ладонь о другую, но движения получались неуклюжими, почти беспомощными. Замирая от ужаса, поднесла руки к лицу. Кожа на пальцах была белой, почти синей, как у покойницы, и я не чувствовала их, когда касалась щеки.

— Руки, — прохрипела чужим голосом. — Я не чувствую руки.

Игнат обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, по рукам, которые я держала перед собой.

— Покажи.

Я протянула руки. Он взял одну из них, сжал пальцы. Я ничего не почувствовала, только тупое давление, как будто моя рука стала резиновой.

Его глаза сузились.

— Черт, — сказал он и отпустил мою руку. — Ты отморозила пальцы.

— Я знаю.

Игнат посмотрел на дорогу, потом на темное небо, с которого сыпал снег, и выругался. Коротко, зло, с таким отчаянием, которого я от него не ожидала.

— Здесь недалеко есть заимка, — сказал он, подумав. — До нее десять верст, потерпи.

И так дернул вожжи, что я свалилась в солому.

Лошадка с обиженным ржанием прибавила шагу. Но ненадолго. Она тоже устала, к тому же холод и снег не вызывали у нее желания двигаться.

— Давай, милая, — подстегивал ее мой конвоир и моя единственная надежда. — Еще немного, поднатужься, вывези! Я в долгу не останусь!

Поднявшийся ветер относил его голос в сторону, до меня долетали только обрывки слов и интонация — к лошади он обращался тепло, даже заботливо. Вятка ржала в ответ, выпуская из ноздрей клубы пара. Спотыкалась, вырывая ноги из глубокого снега, и дышала тяжело, с присвистом, как больной человек.

Я чувствовала, что каждое движение дается ей через силу. Но она шла вперед — упорно, упрямо тащила поклажу.

Игнат не хлестал ее кнутом, хотя мог. Он только повторял, как молитву:

— Спасай, родимая, на тебя вся надежда…

А снег становился все гуще. Крупные хлопья били в лицо и забивались за воротник. Я чувствовала, как они тают на коже, а потом замерзают, стягивая ее. Пыталась дышать себе в ворот, чтобы согреть воздух, но он все равно был ледяным. Горло саднило так, что было больно глотать.

Ветер тоже усилился. Он завывал в соснах, срывал с веток снежные шапки, и они падали прямо на нас, осыпая холодной пылью. Я зажмурилась, но это не помогало — снег проникал сквозь закрытые веки, колол глаза.

Игнат чертыхался. То и дело поднимался на облучке, приставлял ладонь козырьком ко лбу и вглядывался в белую круговерть. Он что-то искал в темноте, и вскоре я поняла, что он не видит дороги. Вятка вела нас вслепую, на голом инстинкте.

Внезапно голос Игната сорвался на хриплый крик:

— Добрались!

Я с трудом разлепила заиндевевшие ресницы, удивляясь, когда успела закрыть глаза и не заметить. Села в санях и увидела: в темноте, за пеленой пурги, проступала странная тень.

Сначала это было темное пятно среди деревьев. Потом пятно обрело очертания — маленькая изба, приземистая, с покосившейся трубой, на которой лежала шапка пушистого снега. Она стояла в лесу, одинокая, темная. Крыша, стены и дверь, за которыми можно спрятаться.

Лошадь остановилась сама, опустив голову почти до самой земли. Она хрипела, от нее валил пар и оседал на шерсти мелкими льдинками.

— Вылезай, боярыня, — крикнул Игнат, значительно повеселев. — Здесь заночуем.

Я попыталась привстать и поняла, что ноги не держат.

— Не могу, — хотела сказать.

Но из горла вырвался лишь сиплый выдох.

Сам Игнат спрыгнул с облучка, подошел к лошади, погладил ее по морде. Она фыркнула, а он зашептал ей что-то — негромко, успокаивающе. Потом повернулся ко мне.

— Чего сидишь? — спросил без злости. Взгляд был уставшим, лицо — осунувшимся. — Тут слуг нет и прислужников тоже.

Думает, я без слуг ни на что не способна? Так он не знает меня.

Внутри что-то сжалось от внезапной обиды. Ватными ладонями я оперлась на оглоблю, перебросила ногу и рухнула в снег. Упала лицом вниз и ощутила, как кожу тут же пронзили тысячи игл. На глазах закипели слезы.

Над мной раздалось ругательство. Грубые мужские руки встряхнули меня и вытащили из снега. Но стоять я не могла — Игнат это быстро понял, схватил в охапку и потащил к избушке.

Дверь распахнулась, едва он ее толкнул.

Внутри нас ждала маленькая комнатушка, холодная и темная, пропахшая мышами и сыростью. А из убранства — только печь в углу, которую давно не топили, и заготовленные рядом дрова.