Бросив меня прямо на пол, Игнат направился к дровам. Набрал охапку, поднес к печи. Я лежала на голых досках и смотрела, как он разводит огонь. Он делал это быстро, умело — пальцы двигались уверенно, руки не дрожали.

Через несколько минут печь загудела. По комнате поплыл теплый воздух. Он коснулся моего лица, рук и ног. Я ощутила, что замерзшая кожа стала оттаивать, и сжала зубы от боли.

— Сними тулуп, — буркнул Игнат в мою сторону. — И телогрейку. Иди к печи.

Я попыталась справиться с поясом на тулупе, но пальцы не слушались. Тогда он подошел и молча развязал узел. Потом сорвал с меня тулуп, куцую телогрейку и длинную туникообразную рубаху из плотной, но рваной и грязной ткани, на которой остались следы вышивки — то, в чем Ульяну прямо из горницы швырнули в подклеть.

Так я и осталась дрожать в одной тонкой нижней рубашке, сквозь которую просвечивалось худое тело. Но Игнат не смотрел на меня — только на руки.

Приглашаю в книгу нашего литмоба:

Арина Теплова "Развод в 45. Поместье опальной фаворитки"

16

Я увидела, как его взгляд изменился. Стал серьезным, даже озабоченным.

— Сиди здесь, — проговорил он хрипло и отошел.

Хлопнула дверь. Я села на пол и прижалась спиной к теплому боку печки. Поджала колени к груди, мысленно негодуя: обращается как с собакой! «Сиди здесь» — будто я могу куда-то уйти. Сам-то куда ушел? Раздел меня и бросил. А вдруг он сбежал?

Эта мысль заставила меня содрогнуться. Я не знала, то ли бежать за ним, то ли остаться. Но дверь вдруг открылась, впуская клубы морозного воздуха, и в нагретую избушку вошел Игнат, неся на себе мешки и корзины.

Он сгрузил все в углу, повозился, шурудя по мешкам, и направился ко мне. В его руках блестел кусочек сала, который он растер между ладоней. Сев на корточки и не глядя мне в глаза, стрелец пробурчал:

— Согрелась? Давай руки. Надо кровь разогнать.

Я поняла, что он хочет сделать.

В его мире это было логично — растереть обмороженные конечности жиром. Но я знала, что это неправильно. В учебниках по ветеринарии написано четко: растирание при обморожении — это ошибка, которая может стоить тканей. Нужно медленное сухое тепло.

— Подожди, — я прижала руки к груди. — Не надо растирать.

Он нахмурился:

— Почему?

— Это повредит сосуды, — пояснила я тем «докторским» тоном, каким привыкла объясняться с хозяевами своих хвостатых пациентов. — Нужно медленно согревать. Я посижу у огня, ты иди.

Игнат взглянул мне в лицо с таким изумлением, будто это лошадь заговорила на человеческом языке. Его брови сошлись к переносице, он чуть склонил голову набок и тут же опустил взгляд, словно смотреть на полураздетую женщину для него было табу.

— Сосуды? — переспросил с сомнением в голосе. — Это что за зверь такой?

— Жилы, по которым кровь течет.

— Кровавица, значит. А ты что же, знахарка будешь? Откуда про кровавицу знаешь?

Хотела сказать: «Я ветеринар. Я знаю, что делаю!»

Но слова застряли в горле. Он даже не знает, что такое сосуды! Он живет во времени, где года считают от сотворения мира! Что я ему скажу? Что я из будущего, где люди лечат животных и знают, как работает кровь? Да он скорее решит, что в меня бес вселился!

— Я просто… — запнулась. — Я знаю, как это делается. Это неправильно — растирать замерзшую кожу.

Игнат покачал головой, усмехнулся и снова взял мои руки. Его пальцы, скользкие от сала, сжали мои ладони, я ощутила давление и тепло.

— Что ты можешь знать, боярыня? Небось всю жизнь просидела в тереме, вышивала крестиком, а теперь лезешь в мужское дело.

Он дернул мои руки на себя. Я попыталась освободиться, но он держал крепко, а у меня не осталось сил ни бороться, ни возражать. Что бы я ни сказала сейчас, что бы ни сделала — Игнат не поверит. Он будет поступать так, как привык. Использовать методы, которым его научили предки.

— Терпи, — предупредил он.

И начал растирать. Жестко, сильно, до боли.

Я закусила губу и молчала.

Его пальцы были шершавыми, с твердыми мозолями, будто наждак. Они скользили по моей коже без жалости, и каждое прикосновение заставляло меня изо всех сил сжимать зубы.

Почувствовав, как я дернулась, Игнат пробурчал:

— Если не растереть, пальцы отвалятся.

Вскоре кожа порозовела. Я не знала — это кровь вернулась или он просто растер ее до красноты. Однако он выдохнул, и я удивилась, сколько в том выдохе было облегчения.

Казалось, этот мужчина переживал за меня больше, чем хотел показать. И в то же время всячески демонстрировал пренебрежение к «боярыне». Или к отравительнице? А может, все дело в дурацком родимом пятне, которое я так толком и не увидела, не считая воспоминаний.

— Теперь ноги показывай, — буркнул Игнат, избегая смотреть мне в лицо.

Он стащил с меня поршни и размотал онучи — я вспомнила слово, которым Ульяна называла портянки.