— Да кто ж их знает, — отмахнулся Михеич, становясь центром внимания. — Документов при них не было, так что не разобрали. Но писарь сказал, по приметам — из Верхотурья.

— Говорят, там теперь строго, — подал голос молодой Гришка. — Кто убежал — всех по спискам ищут, да редко кто далеко уходит.

— Эти двое аж сюда добрались, — хмыкнул Михеич. — Месяц прятались по деревням, только всё зря. Мужики донесли — за пять рублей награды.

— А что теперь с выжившим будет? — спросил еще кто-то.

— А что обычно бывает. Отведут к воеводе, тот плетей выпишет да отправит обратно.

Старый Кузьмич покачал головой:

— Беглый ссыльный — это ж как волк в стае. Его любой крестьянин опознает. Как завидят чужого в деревне — сразу вопрос: «Кто такой? Откуда? Куда идешь?» Нет грамоты — сразу к старосте. А староста — к воеводе. Вот и весь побег.

Я слушала их, и внутри холодело.

Мало украсть деньги. Нужно еще добыть документы. Ту самую проезжую грамоту. Без нее я не смогу жить в деревне, где все крестьяне посчитаны по головам и приписаны к помещику. Меня сразу заметят, начнут допрашивать. А я — одна, беременная, без защиты.

— Еще и разбойников по дорогам как собак нерезаных, — напомнил кто-то из ямщиков. — Обидно, когда сбежал от воеводы, а попал к лиходеям. Те с живого шкуру спустят, а потом всё равно в острог привезут. Сдадут за полушку.

Хозяин кивнул:

— Да, не время нам сейчас бегать. Вся земля — на ладони. Каждый человек известен. Каждое дело записано.

Мне хотелось сжаться, стать незаметнее, потому что казалось, будто все эти люди знают, что я задумала. Потому и завели такой разговор. Но никто из них не обращал на меня внимания. Они обсуждали то, что было частью их жизни.

Игнат тоже не оборачивался. Доел щи, отодвинул миску и несколько долгих мгновений смотрел на трепещущее пламя лучины. Только потом повернулся ко мне. Глянул в упор. И сказал тихо, так, чтобы слышала только я:

— Я знаю, о чем ты думаешь.

23 (арт)

Вздрогнув, я опустила взгляд.

— Не надо, — продолжил он. — Ты не уйдешь далеко. Поймают. А там — только хуже.

Игнат говорил ровно, без угрозы. Просто констатировал факт.

— Я… я и не думала, — прошептала в свое оправдание.

— Думала. Я вижу.

Я не стала спорить. Отвела взгляд, злясь на себя. И тут явственно ощутила, как внутри меня шевельнулся ребенок. Слабо, почти незаметно, но теперь я могла бы поклясться, что чувствую именно его, а не банальную перистальтику.

Рука сама, рефлекторно легла на живот. Я задержала дыхание. Еще один толчок — легкий, как касание пера.

Горло сжалось от нахлынувшей нежности.

— Ты, боярыня, не знаешь этого мира, — сказал Игнат очень тихо, наклонившись ко мне. — Не лезь в медвежий угол с голыми руками.

Подняв голову, я встретилась с его взглядом. Хотела промолчать, но слова вырвались сами:

— Никуда я не убегу. Я же беременна.

Игнат продолжал вглядываться мне в лицо. Секунду, другую. Потом кивнул быстро, почти незаметно, и отстранился. Взял свою кружку и продолжил пить остывший взвар, будто ничего не случилось.

А меня захватила волна безысходности. Я чувствовала, как она подбирается к горлу, давит на грудь, не дает сделать вдох. Но продолжала сидеть и смотреть в одну точку.

«Не лезь в медвежий угол», — слова Игната застряли в моей голове.

Но я уже в нем, и выхода нет. Или он забыл, что меня казнят после родов?

Нет, нельзя этого допустить. Я должна выжить!

Через какое-то время Игнат поднялся и куда-то ушел. Я не отреагировала, все так же глядя в стол и ничего не видя из-за тумана в глазах. Потом подошла хозяйка, заговорила со мной. Но я не двинулась с места. Даже не поняла, что она обращается ко мне.

В голове как безумная карусель вилась одна мысль: бежать нельзя, оставаться — значит ехать на смерть.

Я очнулась, только когда хозяйка коснулась моей руки.

— Ложись, касатушка, я тебе уже постелила.

Она указала на лавку под печкой. Там лежал сенник, накрытый сверху старой овчиной.

— Спасибо, — глухо сказала я и поднялась.

На негнущихся ногах двинулась к лавке. Мешком на нее осела. Обвела избу невидящим взглядом.

Игнат о чем-то беседовал с хозяином. Так тихо, что слов не было слышно. Но я его едва ли заметила. В голове моей было пусто.

Как сидела — так и повалилась на бок. Подобрала ноги, обхватила себя руками за плечи и закрыла глаза.

Сон пришел быстро, словно измотанный организм дошел до предела. Но перед тем, как провалиться в темноту, я ощутила, как кто-то накрывает меня одеялом.

Проснулась ночью. Помню, снились поля, покрытые снегом, и кто-то звал меня по имени. А тут вдруг поняла, что не сплю, а лежу с открытыми глазами и смотрю прямо на Игната.

В избе было темно, со всех сторон слышался тихий храп. А стрелец сидел у печи, и отблески пламени освещали его лицо.

Он не спал. Сторожил. Может, не доверял этому дому. А может, просто не привык спать там, где много чужих людей.