— Не бойся, — хмыкнул Игнат, по-своему поняв мою заминку. — Я тебя не трону. На такой тощей кости и сабля затупится.

И снова я не могла понять: это он шутит с таким серьезным лицом или озвучивает свои мысли.

— А была бы толще, то тронул бы? — прищурилась, сжимая руки в кулаки и пряча их в рукава.

Он окинул меня долгим оценивающим взглядом.

— Ты, боярыня, баба бедовая. Еще отравишь меня, как боярина своего.

— Боишься?

— Чего мне бояться? — протянул он лениво, но саблю поближе к себе положил. — Я смерть лицом к лицу видел, вот как тебя. Но помереть от бабьего умысла — это не смерть, а срам. Стрельцу такое не пристало.

Я не стала с ним спорить. Встала, пошатываясь, подошла и легла рядом, спиной к нему. Он тут же накрыл меня тулупом. Между нами оставалось расстояние в несколько сантиметров — вполне приличное, но в эту щель задувал сквозняк и холодил мою спину.

Сколько мы так лежали — не знаю. Игнат не спал. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается при каждом вдохе. Медленно, ровно. Он был спокоен, а я почему-то продолжала дрожать.

Какое-то время он молча терпел мою пляску святого Витта, потом беззлобно проворчал:

— Дыши ровно, расслабься, а то до утра будешь трястись.

Я судорожно втянула ртом воздух. Попыталась расслабиться, но сказать это было легче, чем сделать. Холод угнездился где-то внутри и не желал меня покидать.

— Игнат, — позвала я, стуча зубами. — Можешь меня обнять? Пож-жалуйста…

Мой голос прозвучал тихо и слабо. Стрелец тут же напрягся, то ли удивленный внезапной просьбой, то ли ища в ней скрытый смысл.

Потом осторожно положил руку поверх тулупа.

— Крепче, — прошептала я, придвигаясь спиной к его боку.

Его рука потяжелела. Я почувствовала, как ее жар проникает через одежду.

От Игната исходило тепло. Оно окутывало меня одеялом, разливалось по спине, по плечам, по ногам — медленно, но неумолимо. Холод начал отступать. Вместо него накатило странное, почти уютное ощущение безопасности.

Я слушала, как он дышит. Старалась дышать с ним в унисон и думала, что мы — два чужих человека, преступница и ее конвоир, вынужденные делить одно тепло. Это было странно, неправильно, но другого выхода не было.

Мне захотелось узнать о нем больше. Кто он, откуда, как так получилось, что его сослали вместе со мной.

— Игнат, — тихо позвала я.

Он не ответил.

Приглашаю в книгу нашего литмоба:

Елена Белильщикова "Отвергнутая жена дракона"

18

Я сделала вторую попытку:

— Ты всегда был стрельцом?

Снова молчание. Я уже решила, что он заснул, когда услышала его голос — глухой, почти безразличный:

— Нет. Сначала был человеком.

— А потом?

— Потом месть за Смуту случилась.

Смута…

Это слово откликнулось в памяти чем-то знакомым.

Я помнила сухие строчки из учебников: конец династии Рюриковичей, Борис Годунов, Лжедмитрий... Но сейчас в голове звучал живой надтреснутый голос старого стремянного, рассказы которого слушала маленькая Ульяна.

Стремянного звали Степан, жил он на конюшне у ее отца и часто грелся на кухне. Седой как лунь, одна рука — культя, вторая тряслась так, что ложку ко рту не мог донести. Он не любил вспоминать прошлое, но стоило выпить браги на праздник, как начинал ворчать:

— Смута, говоришь? Смута. Это когда свои своих режут, а чужие приходят и добивают. Я помню, как поляки в Москве сидели, жгли дома и грабили церкви. Мы в лесу прятались и кору ели. А потом пришли Минин с Пожарским — погнали их. Да только земля-то уже вся кровью пропиталась, что ни посадишь — не растет.

Для меня это было историей, такой далекой, что она никак не касалась моей личной жизни. Памятником на Красной площади и выходным на четвертое ноября.

А Ульяна жила среди очевидцев. Старик стремянной, старухи, которые шептались на кухне, поп из соседнего прихода…

Они говорили о голодных годах после Смуты. О том, как объедали липовую кору, как мерзли зимой в нетопленых избах. И старая ключница крестилась испуганно на иконы в углу:

— Сказывают, самозванцы-то еще бродят — то один объявится, то другой. Мол, царский род не кончился, просто прячется…

«Лихие люди» разбойничали по дорогам, беглые крестьяне жгли усадьбы. А нянька пугала маленькую Ульяну, что где-то в лесах еще прячутся поляки и что они придут за ней, если не будет слушаться…

— Ты сам Смуту видел? — спросила я сиплым от волнения голосом.

— Нет, — ответил он мрачно. — Я не видел. Отец рассказывал. И дед рассказывал. Я уж после родился.

— А когда это было? — я сжалась под его боком. — Давно?

— Давно, — подтвердил Игнат. — Уж полвека прошло.

— А месть за Смуту — это что? Расскажи, — попросила я.

— Нечего рассказывать, — буркнул он. — Спи.

И переложил руку повыше, будто она затекла.

В тоне Игната явственно ощущалось нежелание ворошить прошлое. Но я не отстала.

— Расскажи, или слов жалко? Каждое по рублю выдаешь?