Взяв лошадь под уздцы, он направился к коновязи. А я, вздохнув, побрела к двери. Поднялась на деревянное крыльцо, очищенное от снега, взялась за деревянную ручку и потянула на себя.

С первого раза дверь даже не шелохнулась. Она была тяжелой, обитой войлоком. Я дернула сильнее, упираясь пятками в пол, и она распахнулась. Тепло ударило мне в лицо, густое, насыщенное, как в бане, и едва не снесло меня с ног.

Щурясь от яркого света, я переступила порог. Внутри было так жарко натоплено, что после улицы защипало глаза, а от тулупа пошел пар.

Вскоре глаза привыкли, я смогла рассмотреть, где нахожусь.

Внутри ямская станция оказалась обычной избой. Просторной, но низкой. Ее нависающий потолок покоился на мощных балках. А посередине стояла большая русская печь с открытым, вымазанным сажей устьем, из которого вырывались рыжие отблески.

Вокруг печи шли длинные лавки. Широкие, массивные, грубо обтесанные. На них сидели ямщики — по двое, по трое — и тихо беседовали между собой.

Они вскинули головы, когда стукнула дверь. Глянули на меня без всякого любопытства, просто оценивая, угроза я или нет. Нет, не угроза — и отвернулись, потеряв интерес.

Только один поднялся — коренастый мужик с седой бородой, в рубахе навыпуск, подпоясанной кушаком. Окинул пытливым взглядом: сначала лицо, потом тулуп, потом — торчащие из-под тулупа растоптанные поршни. И кивнул в сторону печи:

— Чего стоишь? Садись, коль пришла. Грейся.

Я поняла, что это хозяин. Поблагодарила его хриплым голосом и шагнула к ближайшей лавке.

Когда села, жар от печи накрыл меня целиком, как одеяло. Я закрыла глаза, впитывая это тепло. Ощутила, как пальцы на ногах начинают оттаивать и кожа на лице натягивается, согреваясь.

Сидела так, наслаждаясь, пока снова не стукнула дверь.

Это вошел Игнат.

Он скинул заиндевевший армяк и повесил на толстую жердь, коих возле печи было много и на всех сушилась чья-то одежда. Потом сел рядом со мной, но не вплотную. Покачал головой, глядя, что я все еще кутаюсь в тулуп, и сказал:

— Одежу-то верхнюю сними, пусть просохнет.

Пока я возилась, ругая себя за то, что сама не догадалась, к нам подошел хозяин. Поставил на стол две деревянные кружки с горячим взваром, судя по запаху — сухофруктов и трав. Игнат взял одну кружку, поднес к губам и отпил — медленно, не скрывая удовольствия.

Я примостилась на краю, стараясь занимать как можно меньше места, и тоже стала тихо прихлебывать горячий напиток. Он побежал по венам жидким огнем, согревая меня изнутри.

Здешний взвар не имел ничего общего с тем компотом, который мне доводилось пробовать в моем времени. Он был густым, насыщенным и очень сладким. С вяленой сливой, грушей, яблоками, смесью душистых трав и щедрой порцией меда.

Какое-то время мы оба молчали, наслаждаясь теплом. Я невольно прислушивалась к разговорам вокруг и исподтишка разглядывала мужчин. Думаю, Игнат был занят тем же самым, только не показывал виду.

Мужики говорили тихо, сиплыми простуженными голосами. Обсуждали лошадей, цены, дороги. Вид у них был отнюдь не боярский: грубые, обветренные лица с красными носами, неухоженные бороды, ладони широкие, как лопаты, с толстыми пальцами и облупившейся кожей.

Постепенно разговор перешел на налоги.

— Соль нынче опять подорожала? — спросил молодой, с жидкой бороденкой.

— А когда она не дорожала? — отозвался второй, постарше, с хмурым лицом. — Бояре налоги поднимают, карманы набивают. В прошлом году народ в Москве из-за соли бунтовал. Утихло? Как же. В Нижнем опять неспокойно.

— Слышал, сам Морозов солью торгует, цену взвинтил, — вставил мужик в рваном армяке. — Ему можно. А мужик кору липовую грызет.

— Морозов при царе, — кивнул еще один. — Царь его слушает. Тот ему и шепчет: давай еще налог, войско кормить надо.

Самый старый, сидевший у печи, поднял голову:

— Царь Смоленск хочет вернуть. А нам, мужикам, с войны только подати новые да рекруты.

Игнат зашевелился рядом. Я украдкой глянула на него — он сидел неподвижно, сжимая кружку. Костяшки его пальцев побелели от напряжения.

— Много ты понимаешь, Кузьмич, — отмахнулся молодой. — Смоленск нужно вернуть не для подати! Это наша земля, русская!

Старик поднял на него слезящиеся глаза:

— Так пошел бы и возвращал. Чего здесь сидишь? А мои сыны там все четверо головы сложили. Некому теперь нас с Меланьей кормить.

Повисла тишина. Ямщики переглянулись. Молодой покраснел, вскочил, хотел что-то выкрикнуть сгоряча, но сидевший рядом с ним ямщик положил руку ему на плечо и заставил вернуться на место.

— Сиди, Гришка. Кузьмич дело говорит. Коль сам в окопы не хочешь, так и других не подстрекай.

Рядом со мной прозвучал скрип зубов. Это Игнат так сжал челюсти, что желваки заходили на скулах. Видимо, разговор о возможной войне всколыхнул в нем тяжелые воспоминания.