Мне захотелось утешить его, сказать, что Смоленск вернут. Не помню когда, не помню какими жертвами — но вернут. А значит, никто не погибнет зря.

Уже шевельнула рукой, готовясь ее протянуть и коснуться напряженных пальцев Игната. Но в последний момент передумала. Потому что слова, которые я приготовила, показались слишком пафосными, наигранными. Прямо как у этого Гришки.

— А соль-то все равно дорога, — вздохнул мужик в рваном армяке, нарушая повисшую тишину. — Вот ужо, если народ взбунтуется, тогда бояре зашевелятся.

— Народ и так бунтует, — напомнил Кузьмич. — Да только бояре его не слышат. Они в Москве сидят, в теремах. Думают, все у них в кулаке.

— А по дорогам разбойники шалят. Сказывают, под Вологдой купеческий обоз разбили, всех до нитки обобрали.

Ямщики заговорили о разбойниках, пошли байки одна страшнее другой. А я почувствовала, как Игнат начал медленно расслабляться. И сама тихо выдохнула.

Приглашаю познакомится с книгой нашего литмоба:

Ника Цезарь "Остров, где обретают крылья"

22

Тут и хозяйка подоспела — невысокая, под стать мужу, плотно сбитая, румяная. Поставила перед нами глубокие миски с горячими щами. В нос ударил запах капусты и мяса, заставляя желудок сжаться и жалобно заворчать.

Я уже потянулась к деревянной ложке, когда Игнат достал из-за пояса тот самый кошель, который бросил ему воевода, и отсчитал хозяйке несколько мелких монет. Та кивнула, спрятала их в карман и отошла, стрельнув любопытным взглядом в мою сторону.

Значит, еда не бесплатная, как и ночлег. Вот о каких харчах и прогонах говорил воевода. Но это ничуть не уменьшило мой аппетит.

Ела я быстро, жадно, обжигаясь горячим бульоном. Щи были сытными, наваристыми, и я ничего лучше не пробовала с тех пор, как здесь оказалась.

Сначала меня по приказу свекрови кормили пустой пригорелой кашей, потом в дороге Игнат только сухари да вяленую рыбу давал. И только тут, наконец, я почувствовала себя человеком и вспомнила, что такое нормальная горячая еда.

Но ее было мало!

Доев остатки щей, я облизала ложку. Потом вытерла миску куском ржаного хлеба, закинула его в рот и уставилась на Игната.

Тот, похоже, не особо проголодался. Ел не спеша, хлеб ломал на маленькие кусочки, обмакивал в щи.

Внезапно стрелец повернул голову и посмотрел на меня. Наверное, вид у меня был очень несчастный. Потому что он отломил половину своего хлеба и протянул мне:

— Ешь.

— Я… я наелась, — смутившись, отпрянула на самый край лавки.

— Это не тебе, а… ему, — он кивнул на живот.

Помедлив, я взяла хлеб.

— Спасибо, — произнесла так тихо, что сама не услышала.

Но он услышал. Кивнул.

И опять затих, устремив взгляд в миску.

Я тоже стала отщипывать хлеб кусочками. Жевала медленно, растягивая удовольствие, и исподтишка поглядывала то вокруг, то на Игната.

Свет лучины падал на его лицо, делая тени глубже, а шрам — темнее. И я впервые подумала, что, может быть, мне не нужно ехать в Сибирь? Может… есть варианты?

Эта мысль промелькнула в мозгу со скоростью пули и унеслась. Но тут же вернулась, заворочалась, лишая покоя.

Руки замерли, едва не выронив хлеб. Но никто ничего не заметил.

Игнат не смотрел на меня. Хозяин негромко беседовал с ямщиками, хозяйка возилась у печи.

А мысль в моей голове становилась всё настойчивее. И всё отчетливее, заглушая голос разума, звучало безумное: «А что, если…»

Он не следит за мной. Не привязан ко мне. Просто сидит и ест.

Нужно просто встать и выйти. Прямо сейчас! Сказать, что по нужде — и меня никто не остановит. Никто не знает, что я ссыльная. Игнат никому не сказал. Для всех я просто женщина…

Мысль была дикой, пугающей. Но я не могла от нее отмахнуться. Пальцы крошили хлеб, а я уже начала строить планы.

Если бежать, то только на юг, к теплу. В деревнях всегда нужны руки, а я могла бы стать знахаркой, ветеринаром. Я бы выжила. Еще бы кошель прихватить, который висит у Игната на поясе… Воеводины деньги были бы кстати…

В тот миг я почти поверила, что смогу.

Внезапно дверь в избу распахнулась. Грохнула об стену, впуская клубы пара, заставляя меня вздрогнуть и выпрямиться, как застигнутую врасплох.

На пороге стоял крупный мужчина, весь в снегу — белый от головы до пят, с заиндевевшей бородой. За его спиной вилась пурга, закрывая белый свет.

— Здорово, Михеич, — кивнул ему хозяин, как старому знакомому. — Проходи, садись. С дороги-то как? Что в волости слышно?

Ямщик скинул тулуп, повесил на жердь, поздоровался с другими ямщиками, на нас лишь глянул мельком — и сел к столу.

— Дороги нынче веселые, — сказал, потирая руки. — Беглых по лесам — как собак нерезаных… Недалече от отсюда двоих нашли. Одного с лошади сбили, а второй сам в лесу насмерть замерз.

Хозяин нахмурился:

— А кто такие?