—Ну вот, Ксюш, полюбуйся, как должна выглядеть примерная хозяйка. Учись… и рецепт сырников у Людочки возьми…

***

Глава 5

Ксюша

Я стояла в дверях кухни и чувствовала, как земля под ногами делает то самое странное движение, которое я уже испытывала на кладбище и на лестничной клетке еще вчера. Только сейчас оно было другим — не горем, а чем-то похожим на удар под дых, от которого перехватывает дыхание, а тело ещё не понимает, что делать: падать или бежать.

«Кроме тебя и меня никто не будет знать этот маленький секрет».

Его собственные слова, произнесённые вчера вечером с такой уверенностью, будто он озвучивал незыблемый закон природы, сейчас звучали во мне издевательской насмешкой. Он не просто нарушил обещание — он растоптал его демонстративно, привёл свою беременную любовницу готовить завтрак в доме, где спит наша дочь, будто хотел удостовериться, что унижение дойдёт до меня в самой концентрированной форме, какую только можно придумать.

Саша стояла рядом со мной, и я боковым зрением видела, как побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в дверной косяк.

Я сделала вдох — медленный, тренированный, тот самый, которым усмиряла себя пятнадцать лет всякий раз, когда хотелось кричать. К моему своему собственному удивлению, голос вышел ровным, почти светским.

— Марк, — улыбнулась нарочито мило я, — можно тебя на минуту. В кабинет.

Муж не торопился вставать — сначала не спеша сложил газету, отхлебнул кофе, будто специально тянул время, показывая, кто здесь диктует темп. Потом всё же поднялся, застегивая полы халата, и, проходя мимо Люды, коснулся ладонью её плеча — коротко, по-хозяйски, будто оставлял метку.

— Саш, дочь, ты пока иди к себе спальню, учебники в портфель сложи, — сказала я дочери, стараясь, чтобы голос звучал буднично, будто речь шла о самой обычной семейной сцене. — Мы с папой быстро. А потом все вместе позавтракаем.

Саша кивнула, не отрывая взгляда от Люды, и в этом взгляде было столько всего сразу — недоумение, испуг, еще не оформившееся понимание, что я мысленно дала себе слово: этот разговор с дочерью впереди, и от него не спрятаться.

Дверь кабинета я закрыла за нами тише, чем мне хотелось — хотелось хлопнуть так, чтобы посыпалась штукатурка, но что-то во мне еще цеплялось за привычку не устраивать сцен на глазах у дочери и всего мира.

— Ты издеваешься? — прошипела я, разворачиваясь к мужу. — Притащил в наш дом свою беременную любовницу. Клялся вчера, что никогда такого не будет, а сегодня она готовит завтрак у меня на кухне, в моем фартуке, при нашей дочери,— моему возмущению не было предела,

Марк подошел к столу, сел в кресло — вальяжно, широко, как садится человек, уверенный, что помещение, в котором он находится, целиком принадлежит ему, включая воздух и тишину.

— Планы поменялись, — сухо процедил он, разглядывая свои ногти с таким видом, будто разговор его слегка утомлял. — Ты вчера решила показать характер, Ксюш. Про развод заикнулась, хлопнула дверью спальни, закрылась и ночью меня спать не пустила на мою законную кровать рядом с тобой. Утром с завтраком облом устроила. Повела себя как капризная девчонка. Вот я и подумал — раз тебе так хочется бунтовать, посмотрим, как тебе понравится жить с открытыми картами.

— То есть это наказание? — изумилась я, широко распахнув глаза.

— Называй как хочешь. — Он пожал плечами. — Я предупреждал: не заставляй меня демонстрировать, кто в доме принимает решения.

Внутри у меня что-то натянулось до предела, как струна, готовая лопнуть с той секунды, когда напряжение перейдёт последнюю грань.

— И раз уж мы заговорили о демонстрациях, — продолжил он, окидывая меня взглядом сверху вниз, задерживаясь на алой помаде, на молочном костюме с вырезом, который вчера ещё казался ему "вульгарным", — не многовато ли красок для скорбящей дочери? Ты в трауре вроде, а выглядишь так, будто на свидание собралась. Люди же скажут, что жена Левицкого совсем стыд потеряла.

— Люди, — повторила я с горькой усмешкой. — Марк, ты только что привел беременную любовницу завтракать в мой дом, а переживаешь за то, что я накрасила губы?

— Я слежу за репутацией семьи, — выдал он с той самой назидательной ноткой в голосе, с которой он обычно объяснял мне очевидные, по его мнению, вещи. — А ты своим видом позоришь фамилию Левицких.

Что-то во мне наконец лопнуло — не с криком, а с ледяным, спокойным звоном, будто разбилось стекло где-то очень глубоко внутри.