— Он ведь сам не уйдёт от вас, вы же понимаете, — выдохнула она, обреченно покачав головой. — Никогда не обещал ей этого, ни разу словом не обмолвился, а моя дурочка, моя девочка глупая — сидит, верит, что он навсегда с ней…

Я моргнула.

— Простите. Вы кого имеете в виду? Кто "он"?— не понимала я.

Женщина посмотрела на меня так, будто это я сказала что-то странное, а не она.

— Марк Игоревич, — произнесла она тихо, будто это было очевидно.

Имя мужа в её устах прозвучало как чужое слово на незнакомом языке — я его вроде слышу, вроде узнаю буквы, но смысл не складывается.

— Марк? — переспросила я. — При чём тут Марк?

— Ну как же, — она всплеснула руками, платок в её пальцах смялся ещё сильнее, — Люда моя, дочка. Секретарём у него работает, вы разве не знали?

— Знала, — кивнула я осторожно, — он говорил, есть новая девочка в приёмной, старательная. При чём здесь она?

Женщина смотрела на меня несколько секунд молча, и в этом молчании было что-то, от чего у меня неприятный холодок пробежал по спине.

— Так вы… — она прижала руку к груди, — вы вправду не знаете?

— Что не знаю? — нахмурилась я.

— Ксения Андреевна, милая, — она подалась ближе, взяла меня за запястье холодными сухими пальцами, — они вместе уже год. Люда моя от него беременная. Третий триместр, вот-вот рожать. Мальчика ждут. Только она глупая, молодая совсем, двадцать семь лет, свято верит, что он к ней навсегда уйдет…

Слова падали одно за другим, и каждое я как будто ловила отдельно, пыталась примерить, поставить на место, и ни одно не вставало.

— Вы что-то путаете, — выдавила я, и сама услышала, до чего беспомощно это прозвучало. — Марк... мы с мужем пятнадцать лет в браке. У нас дочь взрослая. Он бы не стал...

— Стал, — она сказала это просто, без злобы, скорее с жалостью, — ещё как стал. Он и сейчас с ней, вот прямо сейчас, пока мы тут стоим, — на узи поехал с ней. Я потому и здесь, что знаю: он вам ничего не скажет, ей тем более не позволит, а мне уже старой всё равно терять нечего.

Я стояла и чувствовала, как земля под ногами делает что-то странное — будто кладбищенская дорожка, по которой мы сегодня шли за гробом, продолжается прямо здесь, в кафе, под ковром, и я снова иду за кем-то, кого хороню, только не понимаю ещё, кого именно.

— Зачем вы мне это говорите, — прошептала я, — именно сегодня.

— Потому что не будет другого дня, — она сжала мое запястье крепче. — Он не сможет вечно разрываться, поймите. А вы тут одна с горем своим, детей схоронили, простите, родителей то есть, оговорилась, простите. Вам разве нужна такая роль — второго плана, той, от которой не уходят просто по привычке, потому что дом, дочь взрослая, быт налажен, а теперь и такое горе? Пожалейте себя. Отпустите его. Будьте благоразумной, поступите мудро.

— Простите, — освободила запястье из пальцев незнакомки, — вам, наверное, нездоровится. Или вы просто ошиблись человеком. Спасибо, что пришли, правда, но мне нужно к гостям.

Я улыбнулась — той самой улыбкой, которой улыбалась всю жизнь, когда что-то было неудобно или больно — вежливой, ровной, не оставляющей трещин, и отошла к столу.

Женщина поспешно вышла из кафе.

А я сидела за столом и повторяла одно и тоже. Бред. Старушка перепутала. Мало ли что взбредет в голову старому человеку в стрессе, на чужих похоронах, среди незнакомых лиц.

Я разлила чай еще двум тётушкам, кивнула на чьи-то соболезнования, даже нашла в себе силы улыбнуться шутке дядь Толи про папин характер, а всё это время где-то на периферии, в самом дальнем углу сознания, звенело: третий триместр, мальчика ждут, на узи поехали.

—Бред, —повторила я мысленно себе. Марк на встрече. У него контракт.

Я вышла в холл кафе в четвертый раз за вечер, набрала номер мужа. Гудки. Ещё гудки. Сброс.

Написала: "Позвони, как сможешь".

Отправлено.

Вернулась к столу, села рядом с Сашей, обняла её за плечи, притянула к себе — хоть какое-то оправдание для рук, которые не находили себе места. Саша чуть прижалась в ответ, потом мягко отстранилась — она не любила долгих объятий на людях, даже с матерью.

Прошло, наверное, полчаса. Разговоры за столом текли мимо меня. Кто-то вспоминал папу молодым, кто-то хвалил кутью. Я улыбалась, кивала, а внутри всё громче и громче звучал один и тот же вопрос, который я гнала от себя, но он возвращался, каждый раз чуть настойчивее: а что, если не бред?

Телефон лежал в кармане тёплый от моей ладони. Я знала, что там есть функция — Марк сам когда-то её включил, ещё в первый год брака, "чтобы я знал, что ты доехала, мало ли что". Я никогда ею не пользовалась. Ни разу за пятнадцать лет. Мне это казалось лишним — зачем следить за человеком, которому доверяешь?

Я встала из-за стола и вышла на улицу. Было холодно и тихо, пахло осенней листвой и мокрым асфальтом.

Открыла приложение. Пальцы дрожали так, что я дважды промахнулась мимо нужной иконки.