— А теперь я хочу того, чего мне все эти годы все равно не хватало, — в голосе появилось что-то новое, тягучее, почти мечтательное, от чего меня замутило. — Хочу, чтобы на меня смотрели, как на бога. Хочу молодое тело, которое в рот заглядывает. Хочу, чтобы ноги мне омывали, если понадобится.

Я слушала это и чувствовала, как к горлу подкатывает не обида даже — гадливость, физическая, липкая, будто он говорил не о женщинах, а о вещах, которые можно заказать по каталогу.

—Я сделал из тебя хорошую жену, но мне этого оказалось мало. Понимаешь? Мало. А еще я хочу большую семью. Пятнадцать лет, Ксюш, наша Саша совсем взрослая девчонка, скоро университет и все— упорхнет. Мне все таки сын, наследник тоже нужен. Тебе сорок уже и ты сколько? Последнии лет десять уже даже не стараешься забеременеть.

Внутри у меня будто что-то оборвалось от несправедливости этих слов. Потому что муж говорил так, будто это я нарочно не хотела ему рожать детей. Он разве забыл, как все сложно было? Первые два года мы из больниц не вылазили. У Саши были проблемы с сердцем. Пришлось делать операцию. Мы нормально только ее трехлетие отметили дома с родными, а не в больничных стенах. А потом…

Потом два выкидыша подряд. Первый — на десятой неделе. Второй —на восьмой. И Марк был рядом, держал за руку и говорил, что у нас есть Саша и этого нам достаточно и он не станет настаивать еще на детях, раз неудачи приносят нам обоим такую боль. Я тогда приняла его слова за заботу. Зря…

Сейчас же он мне этим в лицо и ткнул.

—В чем проблема была развестись? — я старалась держаться изо всех сил. Хотя наверное разумнее уже бы было уйти и хлопнуть дверью, даже не обсуждая причин его предательства.

Муж со звоном поставил бокал на мраморный стол.

— Порядочный мужик своих не бросает. Я что, по твоему, пятнадцать лет под себя тебя лепил, как чертов Пигмалион, чтобы потом кому-то передать? Нет уж. В сорок лет то конечно навряд ли, но все равно. Ты же моя, родная. Первый шедевр моей лепки. Немного корявый, конечно, но как есть. Тебя я все равно не брошу. А Люда, считай, дубль два. Работа над ошибками. Я просто хочу как царь жить в цветнике. Не знаю, может и вторую даже любовницу себе заведу, еще не решил…

Глава 3

Глава 3

Ксюша

Я была покорной, смиренной женой. Я была той женщиной, которая действительно жила хорошей жизнью. В этом муж не соврал. Финансовое обеспечение семьи было на его плечах. С Марком я чувствовала себя в безопасности. Марк решал все проблемы. Марк решал все сложные бытовые и семейные вопросы. И в какой-то степени, я наверное чувствовала себя должной за этой. Он ведь, как принц на белом коне, как настоящий спаситель появился в моей жизни и я растаяла от его щедрости и заботы. И почему-то была уверена, что он меня действительно любит. Какой-то абсолютной безусловной любовью. Только с годами внушила себе, что должна отдавать и многое взамен за такую его любовь.

Глупая, глупая Ксюша….

Только сейчас, в сорок лет, после раскрытия его измены, я поняла, за каким манипулятором была все эти годы замужем.

—Ну ты можешь хоть гарем себе завести, милый,— едко бросила я, не выдержав такого откровенного издевательского отношения в свой адрес. — Я знаешь ли много лет закрывала глаза на твой несносный характер и дурной нрав. Но больше не буду. Довольно уже…

Дурной нрав. Я произнесла это вслух наверное впервые за пятнадцать лет, а внутри уже разворачивался список, который я никогда не решалась выписать даже для себя самой, будто сам факт подсчёта был бы предательством по отношению к человеку, которого я любила.

Несносный характер начинался с мелочей, которые я всегда объясняла себе усталостью, стрессом на работе, врождённой требовательностью успешного человека. Он не терпел, когда ужин подавали на пять минут позже назначенного часа — не кричал, нет, просто откладывал вилку, смотрел на часы, а потом весь вечер ронял короткие, будто случайные фразы о том, что "в приличных домах хозяйка знает расписание мужа". Я неделями потом заводила будильник на кухне, лишь бы больше не видеть этого взгляда на часы.

Он не терпел, когда я звонила подругам и разговаривала с ними дольше десяти минут — не запрещал прямо, боже упаси, просто входил в комнату именно на одиннадцатой минуте с каким-нибудь срочным вопросом, который на самом деле мог подождать до утра, и я, извиняясь перед трубкой, обрывала разговор на полуслове.

Дурной нрав проявлялся в том, как быстро тепло в его голосе превращалось в лед, если я осмеливалась не согласиться хотя бы с деталью — не с сутью даже, с деталью: цветом штор, маршрутом отпуска, именем для щенка, которого мы так и не завели, потому что мой вариант ему не понравился, а свой предложить он не потрудился. Несогласие каралось не криком — молчанием. Двумя днями ледяной вежливости, за которые я успевала перебрать в голове тысячу способов извиниться за то, что вообще имела своё мнение.