— У тебя больше нет права требовать от меня хоть что-то, — отчеканила я, гордо вздернув подбородок. — Ни как я одеваюсь, ни как крашусь, ни как себя веду. Ты потерял это право вчера, в тот момент, когда заявил, что дрессируешь меня пятнадцать лет, как собаку. И знаешь, что забавно, Марк? За все эти годы я боялась одного — что без тебя окажусь никем. А сейчас смотрю на тебя, сидящего в халате с видом падишаха, и понимаю: единственное, чего я лишусь, если уйду — это необходимости каждый день доказывать мужчине, что достаточно хороша для его снисхождения. Как же хорошо, что я этого, кстати, наконец-то скоро лишусь…

Муж открыл рот, чтобы ответить, но я уже разворачивалась к двери — резко, так, что подол пиджака взметнулся. Не позволила себе остановиться на пороге и ждать от него последних слов, как делала это всю супружескую жизнь.

На кухне пахло сгущённым молоком и подгоревшим на сковороде маслом. Саша сидела за столом, застывшая, не притронувшись к тарелке. Люда суетилась у плиты, старательно не поднимая глаз, будто надеялась, что если не смотреть на происходящее, оно перестанет быть реальностью.

Я улыбнулась — широко, светло, ровно той улыбкой, которой встречала гостей на светских приемах Марка все эти годы.

— Простите, что заставила ждать, — сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь, беря с полки чистую чашку и наливая себе кофе с таким видом, будто утро было самым обыкновенным. — Небольшой рабочий момент с мужем обсуждали.

Люда наконец подняла на меня глаза — испуганные, растерянные.

— Люда, да? — спросила я, усаживаясь за стол напротив дочери и придвигая к себе тарелку с сырниками, которые еще пять минут назад видеть не могла. Хотя есть я их конечно же не собиралась. — Спасибо огромное за завтрак. Очень красиво подано, прямо как в ресторане — сгущёнка, присыпка эта сверху, всё по науке,— улыбалась я, похвалив любовницу мужа.

Голос звучал тепло, почти по-матерински, и только Саша, знавшая мою настоящую интонацию наизусть с детства, услышала в нем остриё, спрятанное под мёдом. Дочь искоса поглядывала на меня, качая головой и намекая на то, что лучше промолчать.

— Извините, что не в курсе была, — добавила я, отпивая кофе, — что у нас теперь новая домработница. Марк, простофиля, забыл предупредить. Но раз уж вы здесь — вилки в верхнем ящике слева, а посудомоечная машина иногда заедает, надо дверцу дважды прихлопнуть. А лучше вообще посуду всю перемыть вручную…

***

Глава 6

Ксюша

— Мама, — охнула Саша, едва мы сели в машину, захлопнув дверцы почти одновременно, будто хотели поскорее отгородиться и от кухни, и от всего, что там происходило. — Это же… это же что такое было вообще? — дочь буквально трясло.

Я завела двигатель, но не тронулась с места сразу— у самой руки подрагивали на руле.

Конечно, эта самая Люда в тот момент, когда я выдала свою колкость про домработницу, не произнесла ни слова — просто послушно кивнула, вжав голову в плечи, и продолжила деловито протирать сковороду, будто надеялась, что если сделать вид, что ничего не случилось, оно и правда рассосется само. Мы с Сашей тогда молча переглянулись и ретировались из кухни, не дожидаясь возвращения Марка из кабинета — тактично, спокойно, как уходят с места, где вот-вот начнётся то, чему лучше не быть свидетелем...

— Это папина любовница, Саш, — выдавила я, выезжая со двора. Не видела смысла придумывать какие-то небылицы. Дочь достаточно взрослая, восьмиклассница, и отнюдь не глупая, чтобы поверить, что за столько лет у нас неожиданно в доме появляется беременная домработница, которой сроду никогда не было.

Саша молчала несколько секунд, глядя прямо перед собой, и я видела боковым зрением, как у неё дрожит подбородок. Кажется впервые она была на грани того, чтобы позволить себе эмоцию на людях, пусть даже этими "людьми" была только я.

— Мам, — протянула дочь встревоженным голосом. — А зачем отец привел ее в наш дочь? Почему у него вообще появилась ну, это, другая женщина? И вообще, она что теперь с нами будет жить? Или как? — начала сыпать вопросами Саша. А я тяжело вздохнула, не зная, как правильно все объяснить. Не каждый ведь день сталкиваешься с тем, что приходится объяснять ребенку о гнусных поступках отца.

— Саш, я разведусь с папой. Вот сейчас поеду к адвокату. Ну, думаю не стоит тебе объяснять почему. Тут как бы, сама понимаешь, Саш, без вариантов. После такого, дочь…

Дочь резко повернулась ко мне всем корпусом, насколько позволял ремень безопасности.

— А до этого что? — дочь изумленно вскинула бровь. — Он переедет к ней? Или мы теперь так и будем жить вчетвером? А что, если, я не знаю, она рожать прямо у нас дома начнет?

Вопрос повис в воздухе, и я поняла, что у меня нет на него честного ответа — того, который не звучал бы либо ложью, либо признанием собственной беспомощности.

— Не знаю, Саш, — выдохнула я, притормаживая на перекрёстке. — Мы бы могли собрать вещи и переехать, но знаешь, я не хочу доставлять отцу такого удовольствия и показывать, что на любую его выходку я подожму хвост и убегу. И сейчас, я надеюсь, что папа будет благоразумнее и не станет доводить до того, что было сегодня утром. Хочется верить, что это был единичный случай — какая-то демонстрация, вспышка, а не то, что теперь будет повторяться каждый день. Но поверь, даже если он что -то еще отчебучит, то я молчать не стану.