— Ну, да, Саш. Операции на сердце это всегда очень сложные операции, после них какое-то время люди в реанимации находятся, а потом их переводят в палату. Потом будет период восстановления. Мы со всем справимся, милая, ты же знаешь,— пыталась утешить я дочь, как-то подбодрить, внушить уверенность, хотя прекрасно понимала, как ей страшно. Я и сама боялась так, что даже словами было не описать этот животный страх. Потому что каждый раз, когда заходила речь о здоровье моего ребенка, я вспоминала те сложные времена в самом начале, те операции на крохотном сердечке, бессонные ночи, когда я сидела в палате, ждала когда дочь переведут из реанимации ко мне и не переставала молиться за то, чтобы бог помиловал. Сейчас я понимала, что будет снова тоже самое.

Саша кивнула в ответ, грустно улыбнулась и сделала глубокий вдох.

— Мам, а ты сама-то как? Ты выдержишь? Просто столько всего навалилось,—произнесла с горечью в голосе дочь и опустила глаза. — Сначала бабушки с дедушкой не стало, теперь с папой такие проблемы, а тут еще и я со своим сердцем и операцией…

Меня будто окатило горячей волной — не жалостью к себе, а несправедливостью этого распределения тревоги в голове четырнадцатилетнего ребенка: собственное сердце, требующее второй операции, отходило для нее на второй план перед тем, что происходило со мной. Она годами училась не создавать проблем, оберегать меня от лишних переживаний — и даже сейчас, когда речь шла о её здоровье, она беспокоилась в первую очередь обо мне.

— Тебе не нужно переживать за меня, Саш. Это моя забота — беспокоиться о тебе, а не наоборот. Слышишь?

Она не ответила, только чуть плотнее сжала губы, и я поняла: разговор не закончен, просто отложен до более спокойного времени, которого в моей жизни, кажется, не предвиделось в ближайшие месяцы.

Дом встретил нас пустотой и тишиной — той самой благословенной тишиной, в которой не звенела посуда, не пахло сгущённым молоком и подгоревшим маслом, не маячила на кухне чужая беременная фигура в трикотажном платье. Мы с дочерью выдохнули почти одновременно, стоя в прихожей, будто до этой секунды не позволяли себе дышать полной грудью.

— Слава богу, — Саша стянула кроссовки, отшвырнула их к стене чуть резче обычного. — Надеюсь сегодня ночь пройдет без цирка.

Я промолчала, но честно, тоже на это рассчитывала….

Саша ушла к себе почти сразу — тихо, ссутулившись, с тем самым выражением лица, с которым обычно держала при себе всё, что накопилось за день. Я не стала её задерживать: сейчас ей нужнее закрытая дверь и тишина, чем мои слова, которых у меня самой не осталось.

Марк приехал около девяти, хлопнул дверью машины во дворе — я услышала это через окно, и внутри снова сжалось всё то, что я весь день держала под контролем.

Он вошёл взвинченный, на ходу расстегивая ворот рубашки, будто она душила его. Не здороваясь, он прошёл в гостиную, где я сидела с чашкой остывшего чая, дожидаясь этого разговора.

— Я подала на развод. Была сегодня у адвоката, документы уже готовятся,— нарочито равнодушно произнесла я, сделав глоток чая. И надеясь, что муж воспримет мои слова всерьез.

Марк поднял на меня глаза — раздраженные, усталые, но не удивлённые, будто ждал этого объявления. Он скривил недовольную гримасу на лице, открыл рот для ответа, но в кармане его пиджака завибрировал телефон.

Он выхватил его, взглянул на экран, лицо изменилось резко, тревожно. Отвернулся, отошел к окну, заговорил тихо, напряженно, вполголоса, я разбирала только обрывки: "уже? так рано?", "потерпи", "еду".

Положив трубку, он несколько секунд стоял спиной ко мне, потом развернулся, подошёл ближе, глядя на меня с той странной смесью решимости и безумия, которую я никогда прежде в его глазах не видела.

— Развод подождёт. Моя Люда рожает. Я не могу оставить её одну в такой момент.

Я ошарашено захлопала глазами, не понимая, зачем мне эта информация. Он что, хотел, чтобы я свечку держала в этот момент? Или так, чисто по совести объяснял куда сейчас уедет?

— Поехали,— продолжил муж, кивнув в сторону двери. — Будешь держать меня за руку, пока я принимаю нашего с ней малыша. Если захочешь, можешь даже пуповину перевязать, так и быть.

Моя челюсть чуть было до пола не отвисла. Мне перевязать пуповину его внебрачного ребенка? А еще что сделать? Может к себе на воспитание забрать?

Я только открыла рот, чтобы именно это спросить.

—И вообще, — Марк взмахнул рукой, — Поедешь, посмотришь, может, и сама заразишься женской праведностью. А то современные бабы вообще распоясались. Совсем забыли о том, что их вывели для того, чтобы они мужикам преклонялись.

В ответ на эти слова мои глаза полезли далеко на лоб. Нет, к затылку убежали. Мне даже комментировать не хотелось то, что муж вывалил на меня сейчас.

—Ты же знаешь,Ксюш, как я наследника хочу. И мне чем больше, тем лучше. А раз я хочу, то и ты должна хотеть этого.