Рот приоткрылся сам собой, без моего участия, а из груди вырвался нервный, ошарашенный смешок, который я так и не выпустила наружу.

Он не шутил. Абсолютная, ничем не замутнённая серьёзность человека, который считает произнесённое совершенно нормальным предложением.

Молчание длилось, наверное, минуты две, а может, все три — я не следила за временем, слишком занята была тем, чтобы удержать на лице хоть какое-то подобие спокойствия. Внутри же одна мысль стучала на разные лады: он съехал с катушек. Дурной нрав, тяжелый характер, деспотичность — всё это я знала, к этому успела притерпеться за пятнадцать лет. Но такой жестокости, такого откровенного, будничного издевательства в нём не было никогда прежде. Где мой настоящий муж? Где?

— Ты сейчас серьезно?— тихо обронила я, понимая, что заикаюсь.

— Абсолютно, — муж уже нетерпеливо поглядывал на часы. — Так что бери куртку, поехали. Время, время….

Я шумно, нарочито показательно вздохнула, покорно склонила голову, как делала это годами, смиряясь с неизбежным.

— Хорошо. Поехали,— выдохнула обреченно я, будто сдавшись и приняв предложение мужа.

Марк удовлетворенно кивнул, словно ждал именно этой капитуляции. Уже направляясь к прихожей, он бросил через плечо:

— Вот и умница, Ксюш… А то ты сегодня утром довела бедную девочку до нервного срыва этой своей выходкой с домработницей. Не хватало еще, чтобы из-за твоих капризов у ребёнка что-то пошло не так. Поехали, попросишь у Люды прощения заодно… Ну, и меня поддержишь в такой момент.

Я молча взяла куртку с вешалки, а внутри все клокотало от абсурдности происходящего — меня обвинили в том, что роды его любовницы начались раньше срока, будто моя утренняя колкость обладала властью над чужой физиологией. Так то, это Марк привел ее в наш дом, догадываясь, как я отреагирую, поэтому формально только он и был виноват в преждевременных родах своей любовницы.

Мы вышли на крыльцо вместе с мужем. Марк спустился по ступенькам первым, направляясь к машине, даже не обернувшись проверить, иду ли я следом.

Я осталась стоять в дверях.

А потом с грохотом захлопнула дверь. Звук эхом прокатился по всему дому и я быстро, одну за другой, защелкнула все три замка, которые Марк сам когда-то заказывал для "безопасности семьи". Они снаружи ключами от дома не открывались. Только изнутри.

— Ксюша! — удивлённый голос со двора, следом — стук в дверь.

Я прижалась спиной к косяку, сердце колотилось где-то в горле, и, не открывая, произнесла достаточно громко, чтобы он услышал через дверь:

— Поезжай один принимать своего малыша, Пигмалион ты мой ненаглядный. Я, знаешь ли, недостаточно выдрессирована для такой чести. И вообще, боюсь, что если мне дадут зажимы и ножницы для пуповины, я промахнусь и воткну их в твою шею….

***

Глава 8

Ксюша

Неделя прошла в звенящей, неправильной тишине.

Марк не появлялся больше в нашем доме. Угрожал через дверь в тот вечер, говорил, что порядочные жены себя так не ведут, требовал, чтобы я открыла дверь и поехала с ним, но я не сделала этого. В итоге он ушел, и ни разу за эту неделю не вернулся домой. Не звонил, не писал, даже за вещами не приезжал.

То ли смирился с тем, что нам предстоит развод. То ли решил дать мне время, в надежде, что я остыну и без его присутствия рядом передумаю разводиться. Может хотел проучить и показать, что и месяца без него не протяну. Может, это было затишье перед бурей. А может муж просто настолько был занят беременной любовницей, и посчитал, что со своей семьей разбираться не время. У меня не было ответов на этот вопрос. Но и звонить первой Марку я не собиралась.

Внутри разгоралось что-то, похожее на холодную гордость: пусть первым сделает шаг он, если вообще вспомнит, что где-то у него есть жена, подающая на развод, и дочь, которой послезавтра предстоит операция на сердце.

— Мам, почему так рано? Через неделю сразу и в больницу? — тихо возмущалась Саша, пока я везла её на предоперационное обследование ранним утром понедельника.

Я взглянула на неё в зеркало заднего вида — бледную, с темными кругами под глазами от бессонной ночи, и постаралась, чтобы голос звучал мягко, без нажима, но твёрдо, без права на возражение.

— Саш, чем дольше мы тянем, тем сильнее сердце изнашивается, — начала объяснять я. — Сейчас клапан справляется с трудом, но справляется. Если ждать, тянуть до квоты, до очереди — может случиться декомпенсация, и тогда операция станет куда опаснее, а восстановление будет дольше. Я не хочу так рисковать твоим здоровьем ради пары месяцев ожидания.

Она кивнула, глядя в окно, и я видела, как она заставляет себя принять эти слова — не потому что действительно не боялась, а потому что за годы научилась соглашаться с логикой взрослых, даже когда внутри всё сжималось от ужаса.