Я произносила эти слова и сама слышала в них фальшь — не потому что лгала дочери, а потому что за пятнадцать лет слишком хорошо знала: если Марк решил что-то показать, продемонстрировать, доказать, он не останавливался после первого раза. Демонстрация была не вспышкой, а тестом, первым шагом в пространстве, где я, наконец, посмела ему возразить.

Саша отвернулась к окну, и остаток дороги до школы мы проехали в молчании.

— Саш, — прошептала я, когда светофор загорелся зеленым и я тронулась с места, — после школы у нас плановый прием у Виктории Сергеевны, не забыла?

— Не забыла, — вздохнула она без особого энтузиазма, как вздыхают обо всём, что стало привычной рутиной, лишенной драмы.

Обследование раз в полгода было частью нашей жизни с тех пор, как хирурги закрыли дефект в сердце дочери. Врожденный порок — дефект межжелудочковой перегородки, обнаруженный ещё в роддоме, потребовал двух операций за первые три года её жизни, и с тех пор кардиолог держала нас на диспансерном учёте, следя за тем, как растет и укрепляется сердце, латаное, будто старое одеяло, но исправно бьющееся вот уже четырнадцать лет. Я помнила каждую госпитализацию наизусть — не как воспоминание, а как шрам, который иногда начинал ныть при смене погоды.

Дочка кивнула, забросила рюкзак на плечо и вышла из машины — медленнее обычного, будто ноги стали чуть тяжелее, чем утром.

Я проводила ее взглядом, дождалась пока она зайдет в школу и уехала на встречу с адвокатом.

В офисе Валентины Ефремовой, адвоката по семейным делам и бракоразводным процессам, все прошло в каком-то автоматическом режиме. Я объяснила почему подаю на развод. Женщина уточнила мои требования, сделала для себя какие-то пометки и обещала держать в курсе.

Частная клиника, где наблюдалась Саша, пахла, как и всегда, чем-то стерильным и одновременно уютным — за годы я успела привыкнуть к этому запаху настолько, что он перестал ассоциироваться с тревогой.

Я забрала дочь из школы сразу после уроков, и весь путь до клиники мы почти не разговаривали — Саша листала телефон, а я то и дело ловила себя на том, что слишком крепко сжимаю руль, будто это могло удержать хоть что-то в моей жизни от дальнейшего разрушения.

В коридоре клиники Саша сидела рядом со мной, продолжая листать телефон, пока за дверью кабинета шло эхо задержавшегося приёма. Когда медсестра наконец пригласила нас.

Виктория Сергеевна Ермолаева — кардиолог с большим стажем, наблюдавшая Сашу с трёх лет, встретила нас привычной теплой улыбкой.

—Ну, как у тебя дела Саш? — спросила женщина, глядя в экран монитора и параллельно стараясь поддержать диалог.

Саша едва улыбнулась уголками губ, ответила, что все нормально и всем своим видом дала понять, что не настроена на разговор.

Виктория Сергеевна продолжала проводить узи сердца, но в какой -то момент что-то в её взгляде, брошенном на монитор заставило меня внутренне подобраться.

Обследование заняло около получаса — датчик скользил по груди дочери, аппарат тихо попискивал, а я, как всегда, сидела в кресле у стены, наблюдая за линиями и цифрами на экране, в которых давно научилась хоть немного разбираться, но никогда не была до конца уверена, что понимаю правильно.

— Сашенька, — протянула врач, закончив, — иди, попей воды в коридоре, мне нужно пару минут поговорить с мамой.

Саша послушно кивнула, соскочила с кушетки и вышла, а я почувствовала, как внутри всё похолодело. Плохое предчувствие, не иначе…

Дверь за дочерью закрылась.

— Ксения Андреевна, — сказала Виктория Сергеевна, разворачивая монитор ко мне, — я не буду ходить вокруг да около. Клапан, который мы восстанавливали в последний раз, начал давать недостаточность. За полгода динамика ухудшилась заметнее, чем я ожидала.

Я смотрела на серо-белые разводы на экране, ничего в них не понимая, и чувствовала, как земля под ногами снова начинает уходить.

— Что это значит? — спросила я, хотя уже знала ответ, который не хотела слышать.

— Это значит, что Саше нужна повторная операция. И откладывать её нельзя…

***

Глава 7

Ксюша

Обратная дорога домой из клиники прошла в тишине.

Саша сидела, отвернувшись к окну, и в стекле отражалось, как она то и дело моргает чаще обычного — не плачет, борется с этим желанием, привычно, натренированно, как боролась с любыми эмоциями с раннего детства.

— Тебе нужна операция, дочь. Без нее сердечная недостаточность будет только нарастать. Врач даже без эхо заметила, что у тебя одышка. — я остановилась на красный свет, потому что откладывать этот разговор дальше было бы просто трусостью.

Саша молчала несколько секунд, плечи напряглись под тонкой курткой.

— Опять реанимация? — голос тихий, будто из далекого детства, которое она по идее и не помнила толком. Но видимо было какое- то ощущение, не картинки конкретные, а смутный, впитанный кожей страх перед больничными коридорами, капельницами, холодными смотровыми столами.