Клиника у нас была проверенная — с зарубежным опытом кардиохирургии, с профессорским составом, с репутацией, за которую мы с Марком платили немалые деньги все эти годы. Здесь Саше делали обе первые операции. Здесь я знала каждый коридор, каждую медсестру по имени.

Я оставила дочь в палате около восьми утра, чмокнула в макушку, пообещала, что уже завтра буду рядом безотлучно, и поехала домой — собрать свои вещи, чтобы следующим утром вернуться в клинику и лечь там на соседней койке у её кровати на все дни, что понадобятся.

Дома я механически складывала в сумку смену одежды, зарядку для телефона, книги, и старательно не позволяла себе думать о Марке. О том, что где-то в эти самые часы он, возможно, баюкает новорождённого сына, даже не подозревая, что завтра его собственной дочери будут вскрывать грудную клетку в третий раз в жизни. Я не звонила ему. Не собиралась звонить. Если ему хватило равнодушия исчезнуть на неделю — пусть и дальше живёт в своём отдельном мире, где нас с Сашей будто не существует.

Телефон зазвонил, когда я уже подъезжала к клинике на следующее утро, с сумкой на заднем сиденье и внутренним ознобом, который не отпускал меня с ночи.

— Ксения Андреевна, — голос медсестры на другом конце дрожал, срывался, — приезжайте немедленно. Ваш муж... он забрал Сашу. Только что. Назвал нас шарлатанами, сказал, что никакой операции не будет, и увёз её.

Руки на руле похолодели.

— Как забрал? Куда? — заикаясь, уточнила я.

— Он не сказал. Просто забрал документы и ребёнка.

Я нажала на газ, набирая номер Марка одной рукой, вторая судорожно вцепилась в руль.

Гудки. Ещё гудки. Сброс.

К клинике я подлетела, забыв, как правильно паркуются машины, бросила её криво у самого входа и влетела внутрь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, будто хочет выскочить наружу раньше меня самой.

В регистратуре я почти кричала, требуя объяснений, тряся регистраторшу вопросами, на которые та не отвечала. Женщина, побледнев от моего напора, наконец не выдержала:

— Вам нужно к заведующему отделением. Кабинет двести четырнадцать.

Я почти бежала по коридору, но у самой двери с табличкой замерла.

Станислав Викторович Дорохов.

Фамилия впечаталась в глаза раньше, чем я успела осознать, кто именно сидит в этом кабинете. Еще пару месяцев назад заведующей была женщина…

Сердце пропустило удар, потом ещё один, и я стояла, вцепившись пальцами в холодную ручку двери, не в силах решить — войти или развернуться и бежать прочь, туда, где эта фамилия не существует.

Но где-то, за стенами клиники, была моя дочь, испуганная, без операции, увезенная неизвестно куда — и это пересилило всё остальное.

Я толкнула дверь.

Мужчина за столом поднял глаза от бумаг — не спеша, с той раздражающей неторопливостью человека, привыкшего, что время принадлежит ему, а не посетителям.

Взгляд у него был холодный, изучающий, равнодушный, будто он рассматривал не человека, а досадную помеху в расписании.

— Станислав Викторович, — выговорила ровно я, стараясь, чтобы голос звучал деловито.

— Для тебя — просто Стас, — произнёс он, и в голосе прозвучала насмешка, тонкая, острая, будто нож, скользнувший вдоль рёбер.

Я поджала губы, горло сжалось до боли, а подбородок сам собой поднялся выше — привычный жест, отгоняющий из мыслей все, что рвалось наружу из глубины прошлого.

— Моей дочери завтра должны были делать операцию, — сказала я, не позволяя себе больше ни секунды на воспоминания. — Мужу отдали ребенка без моего ведома, без моего согласия. Вы понимаете, что это угрожает ее жизни? У неё врождённый порок, недостаточность клапана, декомпенсация может начаться в любой момент, а вы отдали ребенка и ваша клиника предупредила меня об этом постфактум. Почему вы отдали мою дочь? На каком основании?

Я не знаю, зачем я это все говорила ему, если должна была искать Марка и разбираться с ним. Умом понимала, что они по идее по другому и не могли. Но какой-то глупой частичкой сердца наверное просто рассчитывала на банальное объяснение и помощь…

Дорохов откинулся на спинку кресла, разглядывая меня с прежним холодным любопытством, будто оценивал не аргументы, а саму меня — как изменилась за эти годы, что осталось прежним.

— Я не разбираюсь вопросами касательно чужих детей и чужих отцов,— произнес равнодушно Дорохов. — И не смею вас больше задерживать…

Я вылетела из кабинета, не помня, как оказалась в коридоре, как проскочила мимо регистратуры, как вытолкнула стеклянную дверь на улицу.

Рванула к машине, но увидела, как с парковки медленно выруливает чёрный внедорожник Марка.

Я побежала — так, как не бегала, наверное, никогда в жизни, на каблуках, спотыкаясь о бордюр, и бросилась наперерез машине прямо посреди проезда, вскинув руки, будто это могло остановить тонну металла на ходу.

Марк ударил по тормозам в последний момент, машина дёрнулась, взвизгнули шины.

Я обежала капот, рванула заднюю дверь — заперто. Забарабанила по стеклу ладонью.

— Марк, открой! — зашипела я. — Открой немедленно! Ты что творишь?