Стекло со стороны водителя опустилось на несколько сантиметров.

— Ты ополоумела? — прорычал он. — Под колёса зачем бросаешься? Жить надоело?

— Марк, ей нужна операция! — я вцепилась в опущенное стекло обеими руками. Взглянула на заднее сиденье, где сидела дочка. Она вжала голову в плечи, глаза зажмурила, руками закрывала уши. Будто боялась смотреть, будто боялась даже слово против Марку сказать.

— Ты понимаешь, что происходит с её сердцем? Отдай мне дочь, немедленно отдай! — пыталась говорить сдержанно.

— Никакой операции не будет, — отрезал он. — Ей вообще не нужна операция.

Что-то во мне оборвалось окончательно — не страх уже, а ледяное, кристальное понимание. Он хочет ее смерти…

Меня затрясло — крупно, всем телом, будто под кожей провернулся ледяной механизм.

— Ксения, отдайте ребёнка вашему мужу, —холодный, презрительный голос, прозвучавший так близко за спиной, что я вздрогнула, будто от удара. — Он в своём праве.

Я обернулась резко, пальцы соскользнули со стекла.

Дорохов стоял в нескольких шагах, накинув на плечи темное пальто, спокойный, невозмутимый, будто вышел размяться после утреннего обхода.

Я замерла, глядя на него снизу вверх — на секунду, глупую, отчаянную секунду мне показалось, что сейчас всё изменится: что он вспомнит клятву Гиппократа, вспомнит, кем был когда-то, скажет Марку хоть слово о том, что тот совершает.

— Оперировать ее в нашей больнице никто не будет, — произнес он вместо этого, ровно, без единой трещины сочувствия в голосе. — Прекратите устраивать скандалы у меня в клинике. Муж имеет полное право забрать ребёнка. Отойдите от машины.