— Мне нравятся американские горки. Они, конечно, похожи на смертельные ловушки, но, думаю, в этом и есть их прелесть. — Я взмахиваю рукой, имея в виду крошечный самолет, который каким-то образом держит нас на высоте нескольких тысяч метров и уже доказал мне, что справляется со своей задачей не на сто процентов.

Краешек рта Джорджа, который я вижу, дергается, словно он сдерживает улыбку.

— Тебе нравятся падения?

— О боже. Мы снова снижаемся? — Я все это время тщательно слежу за приборами и не вижу никаких проблем. — Может, тебе стоит сменить механика, если такие ситуации возникают постоянно. — Я вглядываюсь в окно, молясь увидеть аэропорт.

— С самолетом все в порядке. Мы не падаем, — успокаивает меня Джордж, и даже сквозь искажения гарнитуры я улавливаю его раздражение. — Я хотел сделать небольшой маневр.

— Какой еще маневр? Ты же не собираешься перевернуть нас вверх тормашками? — Мои мысли возвращаются к пилотажу, которым хвастался Вернон Розуэлл. Парни в клубе были от него в восторге, но лично я не доверила бы ему свою жизнь. Интернет утверждает, что Вернон талантливый пилот — да, я его загуглила из мрачного любопытства, — о нем и им самим написано немало статей в популярных авиационных изданиях. Он летал на пилотажных самолетах на авиашоу и налетал внушительное количество часов. Но все равно он кажется слишком самовлюбленным, чтобы всерьез учитывать чужие страхи. — «Сто семьдесят вторые» вообще на такое способны?

— Технически да. Но они не сертифицированы для пилотажа. Можно перегрузить самолет и потерять крыло. — Джордж проводит рукой по джинсам, и я стараюсь не смотреть на его широкое бедро. — Я собирался сделать «вверх и перекат».

— Это термин, который мне стоит знать?

Джордж берется за штурвал обеими руками и слегка качает головой.

— Так это называла моя мама.

Его мама. Я ничего не знаю о миссис Бансен. Похоже, она тоже пилот. Может, именно из-за нее Джордж им стал. Интересно, состоит ли она в летном клубе и просто не ходит на собрания.

Мне кажется, что этот маневр — что-то вроде протянутой руки. Способа преодолеть неловкость, оставшуюся после сегодняшнего утра. Утра, о котором мы говорить не будем.

— Ладно. Покажи мне «вверх и перекат».

Джордж поворачивает голову, и, несмотря на темные очки, я чувствую, как он изучает мое лицо. Наверное, ищет признаки страха. Но я почти уверена, что Джордж Бансен не любитель неоправданного риска, так что если он предлагает это сделать, причин для беспокойства я не вижу.

— Поехали. — Джордж тянет штурвал на себя, и нос самолета задирается, пока в лобовом стекле не остается одна синева. Мягкое, но ощутимое давление вжимает меня в кресло.

— Вверх, — говорит он, хотя объяснение и не нужно, но почему-то добавляет ощущению остроты. — И перекат.

Он толкает штурвал вперед быстрее обычного.

Мы накреняемся.

А потом ныряем вниз.

Вид неба мгновенно сменяется землей, когда нос самолета уходит вниз под куда более резким углом, чем при отказе двигателя. Давление, вжимавшее меня в кресло, исчезает, и я полностью теряю ощущение тяжести. Руки всплывают, тело пытается вылететь из сиденья, если бы не ремень, удерживающий меня на месте.

Точь-в-точь как падение на американских горках. Только в тысячах метров над землей и без рельсов, которые держали бы нас.

Есть только Джордж, который удерживает самолет.

Я бросаю на него взгляд и вижу, что он повернул голову в мою сторону. Вокруг обычно строгой линии рта играет улыбка. Я выпускаю нервный, восторженный смешок, который тут же уходит к нему через гарнитуру.

Он широко улыбается, и, клянусь, мое сердце взмывает прямо к горлу. Наверное, это все из-за этого «вверх и перекат».

Хотя спустя мгновение, когда он выравнивает самолет и ощущение невесомости исчезает, сердце почему-то так и остается не на своем месте.

Глава 18

Шон дал мне ключ от своей квартиры много лет назад, но я им никогда не пользуюсь. Постучать в дверь — значит куда меньше рисковать застать брата за занятием, которому одинокий мужчина может предаваться, живя в одиночестве. Люди влюбляются в Шона через пару минут после знакомства. Если он не хочет проводить ночь, или день перед книжным клубом, в одиночестве, ему и не приходится.

Так что, как сознательная сестра, я стучу.

Раздаются торопливые шаги, и я вспоминаю, что в детстве Шон вообще не умел просто ходить. Он носился так, будто засекали время. Иногда добегал до цели, потом возвращался проверить, как я, и снова мчался туда, куда мы направлялись.

Клянусь, его няня подмешивала энергетик в апельсиновый сок. Наверняка еще и принимала ставки с другими, когда мой брат преодолеет звуковой барьер.

Дверь распахивается, и передо мной появляется сияющий Шон.

— Бет! Привет!

Он выходит в коридор и закрывает дверь за собой. Обычно он лишь высовывается, открывает и тут же убегает обратно. Сейчас все иначе.

Подозрительно.

— У тебя там женщина? — вообще-то именно ради этого я и постучала.

— Что? — он давится словом. — Нет. Конечно нет. Сегодня же книжный клуб. Я бы никогда не стал ни с кем мутить в день книжного клуба.