Здесь, рядом с ним, в его уязвимом состоянии, я впервые позволяю себе думать о нем как о чем-то большем, чем о мужчине, который не хочет иметь со мной ничего общего.

Он талантливый пилот.

Он заботится о моем брате.

Он спасает щенков.

Он тратит часы каждую неделю, помогая мне гнаться за мечтой.

Он буквально отдал мне последнюю футболку.

И у него есть целая жизнь, о которой я ничего не знаю. Я даже не уверена, чем именно он занимается в BBN.

Возможно, я слишком поспешно его осудила. Возможно, я неправильно поняла, как он вел себя со мной раньше.

А может, он и правда недолюбливал меня, но с тех пор передумал?

По крайней мере, я знаю, что его телу мое тело нравится. Когда он без сознания.

И когда я говорю «нравится», я имею в виду, что чувствую одну его часть, тоже притянутую ко мне. Твердую, горячую, упирающуюся мне в голень.

Как его ноги вообще не свисают с кровати?

Я пытаюсь приподнять голову, не потревожив Джорджа, и понимаю, что мы лежим по диагонали: моя голова в углу, а он как бы изогнулся вокруг меня.

Ладно, возможно, мое тело тоже поучаствовало в этой конфигурации.

Я снова расслабляюсь на подушке и думаю, что делать дальше. Как бы Джордж ко мне ни относился, вряд ли он обрадуется, проснувшись в таком положении.

Но он крепко держит мои ноги. Я не могу просто откатиться в сторону, даже если он спит как убитый. И уж точно я не собираюсь выбираться из его объятий вверх и в сторону. Не тогда, когда есть риск, что он проснется с лицом, уткнувшимся у меня между ног.

Как только я отбрасываю эту мысль, Джордж шевелится. И я впадаю в панику.

Сегодня я узнаю, что моя реакция «бей или беги» работает как у опоссума.

Я обмякаю.

По крайней мере, так, рассуждаю я, он никогда не узнает, что я знаю о том, как он обнимал меня, словно плюшевого мишку. Мы оба можем сделать вид, что ничего не понимаем.

Но изображать обморок непросто, когда сонный Джордж не сразу понимает, что происходит. Как и я, его полупроснувшееся сознание, похоже, не помнит, как он тут оказался.

Он поворачивает голову — не в сторону, а прямо мне в грудь, глубоко вдыхает, и его бедра мягко покачиваются.

Мучительное искушение.

Не стонать. Не извиваться. Не умолять его коснуться каждого сантиметра.

Ты опоссум. Будь опоссумом.

Я понимаю, что Джордж окончательно проснулся, в тот момент, когда его расслабленное тело каменеет — так же, как и эрекция. Когда он не вскакивает с кровати, не отползает от меня в панике, мне стоит огромных усилий продолжать притворяться спящей. Вместо этого Джордж неподвижно замирает на полный счет до пяти, я знаю, потому что считаю, а потом медленно отстраняется. Сначала он отводит бедра назад, чтобы утреннее возбуждение больше не упиралось мне в ногу. Затем разжимает руки вокруг моих бедер и, пользуясь освободившимися конечностями, приподнимает голову с моего живота.

И я не могу сдержать дрожь, пробегающую по телу от потери его тяжелого тепла.

К счастью, люди могут дрожать и во сне. Наука подтверждает.

По тому, как матрас сначала смещается, а потом приподнимается, я догадываюсь, что Джордж встал с кровати. Затем меня накрывает менее восхитительное тепло — значит, он натянул на меня одеяла.

Я продолжаю спектакль опоссума, пока не слышу щелчок закрывающейся двери ванной и шум воды из душа.

Тогда я резко сажусь и делаю самый глубокий вдох за все утро. Потом хватаю подушку, утыкаюсь в нее лицом и выпускаю стон сексуального разочарования. Потому что, черт возьми, между ног у меня мокро, и я не могу перестать представлять, что было бы, опусти Джордж голову ниже, вместо того чтобы ускользнуть, проснувшись.

— Я чертова катастрофа, — бормочу я.

Решаю обвинить отца. Возможно, я бы не задыхалась по мужчине, которому я совершенно не нужна, если бы получала хоть каплю мужской ласки в детстве.

По крайней мере, мысли о Карле Ньютоне убивают мой распоясавшийся пыл.

Я вылезаю из кровати и проверяю одежду на обогревателе.

Сухая.

С куда большим сожалением, чем готова признать, я стягиваю с себя футболку Джорджа, аккуратно складываю ее и кладу в ногах кровати. Быстро одеваюсь и жду своей очереди в ванную.

Но Джордж, похоже, очень уж хотел смыть с себя ночь — он задерживается надолго.

Когда проходит еще пять минут, ко мне подкрадывается неловкая мысль.

Он так долго моется потому, что спал, прижавшись ко мне?

Хмурясь, я наклоняю голову и принюхиваюсь к себе. Не весенние розы, конечно, и зубы явно требуют щетки, но я не воняю. По крайней мере, мне так кажется.

Но, возможно, Джордж, который пахнет дорогим одеколоном, уловил что-то, недоступное моему носу.

А может, ему просто противно от меня в целом.