Дарла делает вид, что подравнивает несуществующие секущиеся концы на своих идеально ухоженных светлых прядях.

— Зачем мне с ним дружить? У меня и так достаточно друзей.

Билли фыркает, и мы на секунду обмениваемся с ним недоверчивыми взглядами, прежде чем он снова утыкается в экран, а я отвечаю:

— Я твой единственный друг.

— Вот именно. — Дарла пожимает плечами. — Лимит выполнен.

— У тебя есть лимит на друзей? И он равен одному?

— Ага. — Ножницы снова щелкают. — Если рядом со мной когда-нибудь найдут труп и люди такие: «А что насчет той Дарлы? Странная одиночка». Кто-то другой сможет сказать: «Подождите, у нее есть подруга, значит, она не совсем безнадежный человек. Давайте проверим другие версии».

Мои брови, нос — да все лицо морщится, пока я пытаюсь осмыслить картину, которую Дарла только что нарисовала своими язвительными словами.

— То есть, — начинаю я медленно, пытаясь понять, что вообще спросить, — в этой версии мы дружим только для того, чтобы у тебя был свидетель защиты, если ты кого-нибудь убьешь?

— Я не говорила, что собираюсь кого-то убивать. — Она снова щелкает по длинным прядям слева. — И подруга не стала бы обвинять меня в таком ужасе.

У Дарлы своя логика, и спорить с ней — все равно что подписаться на марафон.

— Ладно, обещаю не обвинять тебя в убийстве, если ты закончишь мне стрижку.

С победной ухмылкой Дарла возвращается к работе, пока мои алые пряди не становятся ровными.

Билли занимает мое место — смелый поступок с его стороны — а я иду в гостиную, в мир радостного гомона. Мамы пьют вино из коробки, кроме моей, которая потягивает безалкогольную маргариту. Мардж сидит с розовой краской на голове, подкрашивая волосы, как делает каждый раз перед концом учебного года. Сэм устроилась в кресле посреди комнаты, пока Салли делает ей питательную маску для волос, чтобы потом Билли заново перекрутил ей локи. Раньше Салли делала все сама, но в прошлом году боль в суставах стала мешать. Тогда Билли научился, и теперь укладка мамы — его забота.

Как и моя — моя забота о маме.

— Посмотрите на нее. — Мама улыбается мне с дивана. — Готова заняться мной?

— Ага.

Я беру футляр с нашей машинкой для стрижки — той самой, что мы купили задешево на распродаже наследства пару лет назад. Между нашим городком и Вашингтоном есть район огромных домов, и когда там проходят распродажи, мы всегда стараемся заехать.

Мама поднимается и садится в другое кресло посреди комнаты, рядом с зеркалом на стойке, которое я спустила вниз к салонному вечеру. Под сиденьем расстелена старая простыня, чтобы легче было убирать.

— Уже знаешь, какой рисунок хочешь?

Когда я листаю старые альбомы, меня поражает, как сильно мама изменилась. Наверное, многим интересно сравнивать, какими были родители раньше. Но моя мама не просто постарела. Она стала другой версией себя.

Шарлотта Лундберг двадцать пять лет назад — худенькая женщина с волосами до талии и затравленным взглядом. На фотографиях, где мы вместе, в ее глазах есть любовь. Но на редких снимках, которые Мардж показывает мне, где мама одна, я вижу злость, жившую в ней тогда. Она и сейчас иногда поднимается, просто реже.

Мне хочется верить, что это потому, что мама нашла в жизни новую радость и смысл.

Она этого заслуживает. Ей никогда не было легко.

— Знаю, ты скажешь, что изогнутые линии — это мучение. Но я бы очень хотела хотя бы простую ромашку.

Я делаю вид, что вздыхаю и ворчу, но если бы мама попросила выбрить у нее на голове «Мону Лизу», я бы все равно постаралась.

— Попробую. Но если выйдет криво, тебе с этим жить пару недель.

Мама улыбается и устраивается поудобнее, лицом к комнате, а не к зеркалам. Ей не нужно следить за моей работой — она предпочитает болтать с подругами, пока машинка жужжит.

Длинные волосы были, наверное, первым, от чего избавилась молодая Шарлотта Лундберг. Та густая, красивая грива заставляла людей видеть в ней хрупкий цветок, не замечая переплетенных внутри лиан боли и колючек злости.

Может, когда-то она и правда была такой же нежной и невинной, какой казалась. Но короткий роман с Карлом Ньютоном изменил все.

То, как мой отец поступил с мамой, когда узнал о беременности, было не просто жестоко.

Он пытался сломать ее. И она до сих пор носит эмоциональные шрамы.

Но ему это не удалось. Никому не удалось ее сломать. Хотя на пути было много падений, сомнений и слабости.

Но она здесь. И я благодарна за это каждый день.

Я осторожно веду машинкой по коротким волосам мамы. Сверху оставляю примерно пару сантиметров — ей нравится укладывать этот объем. Потом наклоняюсь ближе и стараюсь выбрить по ромашке над каждым ухом.

Получается неплохо. Лучше, чем смог бы кто-либо в этой комнате.

Вот почему машинка — моя зона ответственности.

— Обожаю, — говорит мама, когда я даю ей ручное зеркало, и улыбается своему отражению. — Ты официально лучшая дочь.