В старых спортивных штанах и заляпанной краской толстовке я замираю перед плакатом на стене. Несколько лет назад я приколола его над кроватью. На нем кабина Цессна-172 — самого распространенного учебного самолета. Я подхожу ближе и, как раньше делала каждый вечер перед сном, касаюсь каждого прибора, называя его назначение.

— Авиагоризонт показывает пространственное положение. Тахометр — обороты двигателя. Высотомер — высоту. Курсовой указатель — направление. Указатель поворота и крена. А вариометр — набор или снижение.

Ну да, снижались мы вчера быстро.

Мой взгляд скользит к бортовой электронике, которая на этом плакате уже устарела. Радиостанция у Джорджа была совсем другой.

Вот проблема с тем, чтобы учиться по старым книгам из библиотеки. Я пыталась впитать знания из текста, схем и видео. Но все постоянно меняется. И применять это в воздухе — совсем другое.

Особенно когда двигатель глохнет.

Дыхание сбивается от воспоминания, тревога тихо шевелится где-то внутри, несмотря на то, что я сказала маме.

— Чем дольше тянешь, тем сильнее станет страх.

Призрак низкого голоса Джорджа звучит у меня в голове, и я сжимаю кулаки.

Что если я так долго буду выплачивать долг, что когда наконец смогу позволить себе полеты с инструктором, от авиации у меня в памяти останется только ужас? Что если одна неудача перекроет все хорошее?

Что если я сяду в самолет с мужчиной-инструктором — а в радиусе ста километров, кажется, только такие — и он увидит мою тревогу и откажется меня учить? Я уже вижу это: он называет меня «солнышко», как тот президент летного клуба, и объясняет, что управлять самолетом сложно, и, если мне просто нравятся самолеты, может, стоит слетать куда-нибудь в отпуск.

От этой мысли у меня сжимается горло, я с трудом глотаю злые, бессильные слезы.

Рука опускается от плаката, и мысли возвращаются к маме. Шарлотта Лундберг — любящая мать. Но значительную часть жизни она прожила в ярости и разочаровании из-за того, что с ней сделал Карл Ньютон.

Мама не идеальна. У нее был роман с женатым мужчиной — ее начальником. Не думаю, что она просила Карла уйти из семьи, но и не ожидала, что он так резко от нее отвернется, когда она забеременела мной. Через несколько месяцев беременности мама ушла с должности помощницы безо всякой рекомендации.

В детстве бывало, что она срывалась на гневные речи о несправедливости корпоративного мира, который всегда играет на стороне мужчин у власти. Говорила, что рада, что так и не получила степень MBA, потому что что бы это ей дало? А иногда приходила домой воодушевленной новой работой в новой компании с хорошей зарплатой и страховкой. Благодарила Салли и Сэма за поддержку, увольнялась из закусочной и обещала заходить иногда поесть и поболтать.

А через несколько недель снова стояла у стойки, прося вернуть ее на работу.

Что-то в офисной среде с мужским начальством переключало у нее внутри тумблер. Даже если непосредственным руководителем была женщина, само знание, что где-то выше по цепочке сидит мужчина, от которого зависит ее судьба, подтачивало ее изнутри. Один ужасный опыт лишил маму способности жить в том корпоративном мире, по которому она когда-то хотела подняться на вершину.

Со временем она перестала подаваться на такие вакансии. Больше не говорила о работе где-либо, кроме закусочной. Вместо этого выбрала мечты поменьше, попроще.

Накопить денег на этот дом.

Жить с любимой женщиной.

Продавать выращенные растения на фермерском рынке.

По пути в ванную я хватаю ящик с инструментами, поднимаю его обеими руками и шаркаю по коридору. Поставив его на старую плитку, надеваю налобный фонарь — я же чиню свет. В этом дурацком снаряжении я принимаюсь за работу. Уверенными руками откручиваю крышку выключателя, стараясь не сравнивать себя с мамой.

Я не хочу, чтобы у меня в голове щелкнул такой же тумблер. Не хочу, чтобы один плохой случай разрушил мою мечту стать пилотом.

Так… а что если я поднимусь в воздух еще раз?

Мои руки замирают на проводах.

Смогу ли я?

— Просто чтобы убедиться, что мне не страшно.

Когда я произношу это вслух, тихо, для самой себя, это звучит вполне разумно.

Я могу найти время и потерпеть парня, который считает меня занудой, чтобы убедиться: шанс стать пилотом для меня все еще открыт, когда я рассчитаюсь с Шоном. Чтобы убедиться, что я не оцепенею и не стану девушкой, которая не выдерживает давления полета.

Всего ещё один раз .

От одной этой мысли во мне начинает вибрировать возбуждение — от разрешения, которое я сама себе дала, быть чуть эгоисткой. Почти сразу за этим приходит чувство вины за такой эгоцентризм, поэтому я заставляю себя сосредоточиться на проводке. К счастью, там всего лишь ослабленный провод, который нужно снова закрепить винтом.