— Ага. — Он вскидывает подбородок. — И это тоже. Конечно, понадобится небольшой перегонный куб. Но спирта у нас хватает, — добавляет он, указывая на ячмень под ногами.

— У меня в Лох-Морвен есть такой.

Я тру подбородок, улыбаясь воспоминанию.

— Правда? — Малкольм усмехается. — Стоит спрашивать?

Я ухмыляюсь.

— Долгая история. Он принадлежал моему деду. В подростковом возрасте я его нашел и решил попробовать сделать собственную водку. Чуть не нажил серьезных неприятностей с полицией.

— Ничуть не удивлен. Но если куб у нас есть, половина дела сделана. Людям нравится быстрый результат. В духе времени. Никто сейчас не хочет ждать хорошего.

— Не думаешь, что это удешевит марку?

Я уже говорю как Джорджия.

— Это не виски. Если сделать как следует, ничего дешевого в нем не будет. Не станем же мы покупать дешевый зерновой спирт и заливать его ароматизаторами, как крупные производители. Земля у нас есть, растения можем выращивать сами. И нам повезло, что Тильда знает свое дело.

Я сгребаю очередную порцию зерна в люк. Вспоминаю ее вчерашнюю — сияющие от восторга глаза, руки, полные розмарина. Хаос, блеск и соблазнительные формы в одном человеке. Воспоминание о ее смехе снова застает меня врасплох.

Дверь скрипит, и я резко оборачиваюсь.

— Можно войти?

Легка на помине. Вот и она. Пальцы в земле, кудри растрепаны ветром, нос покраснел от солнца, а предплечья испачканы белой краской.

— Заходи, милая, — отвечает Малкольм, бросив на меня взгляд.

— Прости, да… — произношу я с опозданием на мгновение.

— Мне точно можно? Я немного грязная, — неуверенно спрашивает она.

— Справедливое замечание, — отзывается Малкольм.

— Может, мне зайти позже?

Я качаю головой, прислоняю лопату к стене и направляюсь к двери.

— Это подождет.

— Я принесла записи, — нерешительно говорит она.

— Давай посмотрим.

Малкольм присоединяется ко мне, и мы выходим на галерею над перегонным цехом. Воздух здесь теплый и густой от запаха солода.

Она прислоняется спиной к перилам, держа в руках лист бумаги.

— Я кое-что записала.

До аккуратных планов Джорджии этому далеко. Лист исписан неразборчивыми строчками, по углам нарисованы каракули, а кое-где слова скрыты под грязными отпечатками пальцев.

Я наклоняюсь ближе. Моя рука задевает ее, и я чувствую запах шампуня и тепло кожи.

Она касается страницы перепачканным, испачканным чернилами пальцем.

— Смотри. Мелисса и тимьян — это у нас уже есть. Я еще составила список всех ароматных трав, которые здесь растут. И дрок, конечно.

Малкольм усмехается.

— Настоящая поэтесса, — говорит он, довольный собственной шуткой, и наклоняется к планам Тильды. — Если достанем облепиху, она добавит немного островного характера. Можно еще попробовать дикие ягоды можжевельника.

А я все никак не могу перестать думать о ее «у нас», брошенном так легко и естественно.

Малкольм отворачивается и прочищает горло. Потом снова смотрит на нее, натягивая кепи чуть ниже на глаза.

— Да уж, сразу видно: ты дочь своего отца.

Тильда вскидывает голову, ошеломленная. Ее глаза широко распахиваются, как у олененка.

— Что ты имеешь в виду?

Он качает головой, поджав губы. Выражение его лица я не могу разгадать.

— Мне пора, — говорит она и прячет лист в карман, внезапно смутившись.

Она направляется к металлической лестнице и исчезает.

Когда дверь закрывается, Малкольм бросает на меня косой взгляд.

— Гордон порой делал все по-своему, но голова у него работала как надо.

Я смотрю в окно, как она идет по дороге к садам, а Флора трусит следом. В послеполуденном свете ее волосы кажутся почти медными.

Она не оборачивается, и какая-то часть меня жалеет об этом.

— Эта девчонка — глоток свежего воздуха, — говорит Малкольм у меня за спиной, открывая дверь. — Будешь скучать, когда она уедет.

Я поворачиваюсь к нему и беру лопату, потому что не слишком доверяю собственному голосу.

Слова Малкольма застревают в голове. Будешь скучать, когда она уедет. Я отгоняю эту мысль и работаю, пока не начинают ныть плечи. Пока футболка не промокает от пота, а ладонь не натирает о рукоять лопаты.

Когда мы заканчиваем с ячменем, перегонный цех уже оживает привычным хором знакомых звуков. Из открытой двери цеха розлива доносится звон бутылок и болтовня Салли с Айли. Я заглядываю внутрь. Они даже не поднимают головы, двигаясь привычно и слаженно. Разглаживают этикетки, бережно берут бутылки и выставляют их рядами, ловящими послеполуденный свет. Обе продолжают разговаривать и не замечают, как я тихо закрываю дверь, оставляя их в покое.

Снаружи Арран борется со стопкой коробок. Одна падает и едва не задевает его ботинок, отчего он ухмыляется. Потом замечает, что я смотрю, смеется и опускает голову.