— Он лежал среди книг. Сначала я подумала, что это мусор, но…

Я сглатываю, наблюдая, как на его обычно суровом лице сменяют друг друга эмоции. Он снимает кепку, проводит ладонью по редеющим волосам и снова надевает ее.

— Вот это да, — произносит он. — Можно?

Финн протягивает ему дневник. Малкольм осторожно перелистывает страницы. Его брови едва заметно поднимаются, а потом он медленно выдыхает.

Наконец он говорит:

— Чтоб меня. Вот чем он занимался с садом у коттеджа. Он строил планы.

— Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? — Джорджия со звоном бросает ложку на стол и открывает жестяную банку с печеньем.

— Джин, — отвечает Малкольм, упираясь подбородком в указательный палец.

Джорджия кивает, и ее светлый хвост качается.

— В этом и состоит идея. Я все утро звонила насчет упаковки…

— Нет, — перебивает Финн.

Он снова мягко кладет руку мне на плечо. Джорджия с любопытством смотрит на него, широко раскрыв глаза.

— Отец Тильды. Много лет назад ему пришла в голову та же идея.

В комнате становится тихо. Я чувствую, как все смотрят на меня: Малкольм — с суровой добротой, Джорджия — с открытым любопытством, а Финн — с чем-то, чему я боюсь дать название.

— Он хотел это сделать, — произношу я сдавленным голосом. — Он все это планировал.

Я думаю о пустых страницах в конце дневника. Обо всех планах, которые он не успел завершить. Обо всех потерянных нами годах.

Моя рука нащупывает в кармане сложенное письмо. То самое, с моим именем. То, которое я пока не решаюсь прочесть.

Ладонь Финна снова ложится мне на плечо, теплая и надежная. Но на этот раз он ее не убирает.

Финн

В перегонном цехе уже пахнет иначе. Прежде здесь стоял запах ячменя и теплых влажных дрожжей. Теперь к нему добавилась резкая зелень трав, разложенных на столах. Неровный почерк Тильды покрывает клочки бумаги и стикеры, налепленные на банки и бутылки. От одного взгляда у меня начинает болеть голова. Но она уверяет, что нужно довериться процессу. Поэтому я позволяю хаосу царить и впервые ослабляю хватку.

Не стану врать, это пугает. Но Малкольм впечатлен, а его нюху я доверяю больше, чем чьему-либо на свете.

— Значит, ты изучала ботанику, потому что твой отец был ученым? — спрашивает Малкольм, ведя узловатым пальцем по списку и останавливаясь на одном слове.

Тильда кивает.

— Конечно. А потом я поступила в университет и поняла, что совершенно не хочу быть ученым. Порядок — это вообще не мое.

Я фыркаю от смеха, и она поворачивается ко мне. Темные глаза встречаются с моими, на губах играет озорная улыбка. В свете ее карие радужки пронизывают золотистые искры.

— Что? — невинно спрашивает она.

— Совершенно ничего.

Она насмешливо вскидывает бровь и снова склоняется над списком Малкольма.

— Лимонный тимьян.

Она разворачивается и, направляясь к двери, задевает меня. Я улавливаю запах свежескошенной травы и цветочный аромат ее шампуня. Прижимаю ладонь к боку, чтобы не схватить ее, не притянуть к себе и не украсть поцелуй.

Дни сливаются в единый ритм работы и смеха. Джорджия оккупировала кухонный стол, рисует этикетки и делает фотографии. Малкольм приспособил старый медный котел для пробных перегонов. Тильда работает в саду, пока грязь не въедается в руки так глубоко, что не отмывается даже после часа в душе со мной, потраченного совсем не на мытье. С утра до вечера она перепачкана землей. Между посадками приносит из сада для джина охапки трав и с азартом помогает искать идеальное сочетание.

Сады преобразились. Края грядок аккуратно подрезаны, гравийные дорожки светлеют под ногами. Огород буйно зеленеет молодой порослью, а вокруг пахнет свежей краской. Джорджия развесила аккуратные самодельные таблички, чтобы никто не перепутал мой кабинет с туалетом для посетителей. Малкольм даже купил к дню проверки новую кепку.

Что касается джина, несмотря на энтузиазм Тильды, давать его пробовать пока нельзя. Малкольм работает над сочетанием растений, но первая партия напоминает жженый апельсиновый джем. После второй, куда мы решили добавить немного водорослей, во рту остается такое послевкусие, что все бегут за зубными щетками. Малкольм сидит, сгорбившись над дневником Гордона, и проводит пальцем по аккуратным синим строчкам, будто общается с призраком.

Каждое изменение — чуть меньше вереска, веточка лимонного тимьяна — приближает нас к напитку, на который я с гордостью поставил бы этикетку «Бенруар».

К середине недели первая партия спирта остывает, а мы все перестаем замечать запах можжевельника.

— Нам нужно название, — говорит Джорджия, входя в перегонный цех с планшетом под мышкой и белым карандашом за ухом.

— А чем тебя не устраивает винокурня Бенруар? — Я бросаю на нее взгляд, записывая показания спиртометра.

— Название для джина.

Малкольм отрывается от дневника. Вид у него рассеянный.

— Одно у меня есть.