— Он гордился своей работой на винокурне, — говорит она, складывая нож и вилку вместе и внезапно вставая. — Иногда проще, когда история аккуратная и понятная. Но ведь ничто не бывает только черным или белым, правда?

Перед глазами все расплывается. Я смотрю на недоеденную еду. Вдыхаю воздух со вкусом уксуса и соли, затем поднимаю голову. Ладони прижаты к краю стола.

— Малкольм недавно сказал мне почти то же самое.

Она кивает и подходит к раковине. Моет руки так, словно живет здесь, достает из ящика кухонное полотенце, вытирает их и вешает его на ручку духовки.

— Ладно, мне пора.

Я встаю проводить ее, моргая, чтобы прогнать внезапно выступившие слезы.

После ее ухода я возвращаюсь наверх и снова берусь за валик. Мысли несутся одна за другой.

В голове звучит резкий голос матери. Знакомые слова, которые я слышала с детства. Он пил. Он выбрал виски, а не тебя. Я пожертвовала всем, чтобы поступить правильно.

Но слова Сьюзен распустили узел, и теперь затянуть его снова не получается. Возможно, существовали две версии этой истории, а я все эти годы жила только с одной.

Я беру телефон и долго смотрю на экран, прежде чем написать матери.

Как дела?

Появляются три прыгающие точки, и я смотрю на время. Черт, в Новой Зеландии сейчас глубокая ночь.

Прости, я тебя разбудила?

Нет, я рано встала. Сегодня турнир по гольфу. Как Джек?

Она никогда не меняется.

Понятия не имею. Мы расстались, помнишь?

Ах да, прости. Забыла! Чем занимаешься? Не скучаешь?

С женщиной в деревенском магазине и то интереснее разговаривать.

Я на Бенруаре. Привожу в порядок папин коттедж.

Следует долгая пауза.

Неужели нельзя было продать его, не тащась ради этого на другой конец страны?

Я уже представляю, как перескажу этот разговор Поппи. Скажу, что мама просто такая, а Поппи ответит, что у нее эмпатии меньше, чем у морской анемоны.

Я смотрю на пляшущие точки и думаю, вдруг мама сейчас докажет, что Поппи ошибается. Напишет что-нибудь доброе и заботливое. Что, наверное, мне тяжело. Спросит, есть ли рядом кто-то, кто меня поддержит, или…

Главное, продай подороже. Мне пора, кофе готов.

Ладно, Поппи, тут ты победила.

Я закатываю глаза и кладу телефон обратно на стол.

Я крашу, пока края комнаты не начинают растворяться в последних лучах света. Руки болят от напряжения. Я шире открываю окно, впуская свежий воздух, и опираюсь на подоконник. Вдыхаю прохладный соленый ветер, который шевелит волоски на предплечьях.

Я спускаюсь вниз. Флора крепко спит на диване. Лапы подергиваются, пока она гоняется во сне за кроликами. Ее нос шевелится, потом она тихо взвизгивает от восторга и сама себя будит.

Я приехала сюда, чтобы продать коттедж и жить дальше. И убеждаю себя, что именно так и поступлю.

Но когда закрываю за собой дверь и в бледном вечернем свете еду обратно в Бенруар, тяжестью в груди лежит совсем не слово «продать».

А «остаться».

Финн

К моему приходу в перегонный цех заторные чаны уже парят. Воздух густой от кисло-сладкого запаха дрожжей. Того самого, что въелся мне в кожу, когда я появился здесь в восемнадцать лет — злой и одинокий.

Я наваливаюсь плечом на дверь и слушаю негромкий гул насосов. На мгновение замираю, любуясь всем вокруг. Здесь ничего не меняется, и все же каждая бочка приносит нечто новое.

Наверху Малкольм уже на месте, рукава закатаны. Он спокойно смотрит на меня, опираясь на свою лопату. За долгие годы работы рукоять словно подстроилась под его ладони.

— Опоздал, — говорит он, и я смеюсь.

— Еще минуту назад, когда я проходил мимо, ты доедал лепешку, — отвечаю я, снимая свою лопату со стойки. — Так что не начинай.

Малкольм усмехается, и мы принимаемся за работу. Слышно лишь, как скребет и сдвигается зерно, но мысли в голове мечутся, не желая складываться в порядок. Под рубашкой выступает пот, руки покрывает солодовая пыль.

Прошлой ночью я слышал, как поздно вернулся фургон Тильды. Потом ее шаги в коридоре мимо моей спальни. У двери она остановилась. Я задержал дыхание, ожидая… сам не знаю чего. Стука? Что она повернет ручку? Но затем услышал, как скрипнула и закрылась дверь ее комнаты.

Сегодня утром она уехала первой. Отправилась встречать поставку растений, которая должна была прибыть на первом пароме.

— Так что там Джорджия рассказывает про расширение производства? — спрашивает Малкольм, останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

Я поднимаю на него глаза и вытираю лоб. Сколько бы раз мы это ни делали, работа остается тяжелой и изматывающей.

— Слышал, речь о джине, — добавляет он, чуть наклонив голову и одарив меня своей скупой улыбкой.

— Что думаешь?

— Ага. — Он снова берется за лопату, потом останавливается. — Много нам не понадобится, и она права. Дженнифер Росс это точно уколет.

— И посетители останутся довольны?