Мысли снова и снова возвращаются к прошлой ночи. Подбородок покраснел от его щетины, губы болят от поцелуев. А в голове звучат его слова: «Я не совершаю ошибок. Я принимаю решения».

Но что, если я и есть та ошибка, которую он пока не осознал?

Время хуже не придумаешь. Последнее, что мне сейчас нужно, — превратиться в влюбленную дурочку из-за мужчины, когда надо продавать дом.

Я аккуратно прокрашиваю края, откручиваю треснувшую накладку выключателя, чтобы пройтись кистью под ней. Если я уезжаю, какая разница, ровные ли углы? Потому что какая-то глупая часть меня хочет оставить после себя красоту. Что-то, что скажет: я была здесь. Я имела значение.

К семи часам спальня покрыта свежим слоем краски, а желудок громко требует еды. Я выхожу на крыльцо передохнуть, вытирая руки старым кухонным полотенцем. Флора прижимается к моим ногам, простив все мои прегрешения.

На улице еще светло. Ветер приносит кокосовый аромат дрока. Вокруг вьется мошкара, и я отмахиваюсь рукой. К счастью, вскоре с воды налетает порыв и разгоняет ее.

Я возвращаюсь внутрь, вращая сначала одной рукой, потом другой. Завтра у меня будет болеть все тело, но приятно наконец видеть результат.

Я успеваю наполовину покрасить вторую стену в спальне отца, когда стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Три коротких удара, и я перелезаю через остров из мебели. Но дверь распахивается раньше, чем я успеваю подойти.

— Принесла тебе картошку, — объявляет Сьюзен.

Однако звучит она так, будто сама удивлена своему появлению не меньше меня.

— Дверь была не заперта.

Она поднимает дымящийся бумажный сверток с жирными пятнами. Под мышкой у нее зажат второй, поменьше.

— И кусок рыбы. Они как раз жарили свежую партию. Я подумала, ты наверняка не ела.

— Сьюзен, — удивленно говорю я. — Вы ангел.

Она коротко кивает.

— Я знала, что у тебя нет еды и что ты приехала прямо из большого дома. Сложила два и два. А когда проходила мимо и увидела, что ты красишь…

— Я вам очень благодарна.

Мой желудок одобрительно урчит.

— Если не хочешь, так и скажи. Я могу разогреть это себе завтра на ужин.

Я энергично мотаю головой.

— Вы даже не представляете, как я голодна. Поедите со мной?

Она слегка улыбается и проходит на кухню. Разворачивает свертки, и комнату наполняет запах уксуса. Желудок снова громко урчит.

Я достаю из ящика приборы, а из кладовой — тарелки. Ставлю одну перед ней и сажусь напротив.

— Наконец-то взялась за дело, — говорит она спустя несколько мгновений. — Наверное, приятно вернуться после того, как ты застряла там с этим Киннэрдом.

— С Финном? — Я накалываю картофелину. — Он только кажется грозным.

Подавляю улыбку, вспоминая, как прошлой ночью его зубы скользили по моей шее.

— Малкольм говорит то же самое. Но он держится особняком. И, как по мне, себе же во вред.

— В каком смысле? — Мне любопытно услышать, что она думает о винокурне.

— Ну, эти… — Она кивает большим пальцем куда-то в сторону южной части острова. — Явно слишком много о себе возомнили.

— Не стану спорить. Я была на их церемонии награждения на днях. Там все какое-то не очень… — Я замолкаю, подбирая слова. — Островное?

Она смеется.

— Отличное слово. Прямо как настоящая местная.

— После инспекции я, наверное, начну думать о том, чтобы уехать.

Слова кажутся странными на языке.

Ее глаза поблескивают, пока она смотрит на меня, задумчиво поджав губы. Она напоминает маленькую птичку.

— Все так говорят. Пока не перестают. — Она разглаживает бумажную обертку ладонью, а потом снова поднимает глаза. — Бенруар умеет околдовывать людей.

Мы едим в тишине. Она не совсем уютная, но и неловкой ее не назовешь. Где-то снаружи хлопает дверца машины, ребенок радостно визжит, и мы обе улыбаемся. Сьюзен внимательно смотрит на меня.

— Знаешь, — наконец произносит она мягче, — в твоем отце было куда больше, чем ты знала.

Моя вилка замирает в воздухе. Я кладу ее на тарелку и смотрю на испачканные краской руки.

— Мама не… — начинаю я и замолкаю. Тру нос, снова подумав, что давно от нее ничего не слышала. Впрочем, мне и самой не слишком хотелось выходить на связь. — Мы почти не говорили о нем. Мы вообще… не слишком много разговариваем.

Ее брови слегка поднимаются.

— Вот как?

— Она не была… и сейчас не… особенно заботлива. Всегда шутила, что собак любит больше. Только мы обе понимали, что это не шутка. Она уехала в Новую Зеландию, когда мне было восемнадцать. В мой первый семестр в университете.

— Да, — мягко кивает Сьюзен. — Я помню.

— Правда?

— Твой отец рассказывал мне, что у тебя происходит. Насколько мог.

Меня пронзает чувство вины за сухие открытки и редкие звонки, сделанные лишь из чувства долга.