Но между нами что-то изменилось. Я чувствую это в воздухе — напряжение гудит, натянутое до предела и готовое в любой момент лопнуть.

Тильда

На кухне полумрак и тепло. Неяркие лампы на книжных полках разливают вокруг островки света. Собаки встречают нас радостным вилянием хвостов, а Финн открывает дверь, выпуская их во двор на вечернюю прогулку. Я остаюсь посреди кухни, не зная, куда себя деть.

Финн возвращается, и собаки укладываются на лежанку возле «Аги». Его тяжелые ботинки гулко стучат по каменным плитам, пока он ходит вдоль большого кухонного стола.

— Ну что ж, — говорю я, и в тишине мой голос звучит слишком громко. — Это было… познавательно.

Он коротко смеется и подходит к полке, доставая два стакана и знакомую увесистую бутылку. Я вопросительно поднимаю брови.

— Я весь вечер ждал возможности выпить. Можешь присоединиться. — Он ставит стаканы на стол и упирается ладонями по обе стороны от них. — Или нет. Я до сих пор не понимаю твоих правил насчет алкоголя.

— Все сложно, — признаюсь я и тру нос, собираясь с мыслями. — Я… не хочу принимать плохие решения.

Его бровь поднимается еще немного, а голова чуть склоняется набок.

— Вся моя жизнь — череда плохих решений. Мне точно не нужен алкоголь, чтобы помочь.

— Справедливо.

Я наблюдаю, как он медленно вытаскивает пробку и кладет ее на стол. Потом поднимает стакан и наливает виски размеренными, выверенными движениями. Все, что делает Финн Киннэрд, продумано. Я сжимаю бедра под столом, когда меня пронзает вспышка желания, и отвожу взгляд, пока окончательно себя не выдала.

— Ну ладно.

Он отрывается от стакана и смотрит на меня, слегка склонив голову и приподняв бровь, будто не верит услышанному.

Я коротко киваю.

— Не обещаю, что мне понравится, — быстро добавляю я. — Но хочу попробовать.

В этот момент я уже не уверена, что говорю именно о виски. Уголок его рта едва заметно дергается. Он обводит комнату взглядом, словно принимает решение на ходу. Его большие ладони лежат на столе, руки напряжены, а взгляд не отрывается от меня.

— Можно придумать что-нибудь получше.

Он указывает на беспорядок из бумаг Джорджии и прочих вещей, оставшихся на длинном деревянном столе.

— Идем.

Собаки лениво машут хвостами, не поднимаясь с лежанки, пока я встаю и направляюсь к Финну.

Он открывает дверь и отступает, пропуская меня вперед в коридор, ведущий к гостиной. Включает лампу возле кожаного дивана и ставит рядом бутылку со стаканами.

— Какая красивая комната, — начинаю болтать я, пока он наклоняется и подносит спичку к дровам.

Пламя вспыхивает, освещая его лицо и подчеркивая скулы над темной щетиной.

Я сажусь на диван, не понимая, куда деть ноги. Сначала закидываю одну на другую, потом снимаю туфли и подбираю их под себя, прихватив просевшую бархатную подушку.

Я прижимаю ее к подбородку и наблюдаю, как он расстегивает тяжелый кожаный спорран и бросает его на стол между нами и камином. Затем устраивается на другом краю дивана. Парадного пиджака уже нет, а рукава рубашки закатаны. Он наклоняется, чтобы налить мне виски, и я стараюсь не смотреть на широкую мускулистую спину под белой тканью. Но отвести глаза не получается.

Он тянется вперед и ставит стакан передо мной.

— Я не обещаю, что мне понравится, — повторяю слишком быстро.

Я тянусь за стаканом, и наши пальцы соприкасаются.

— Мне не нужны от тебя никакие обещания.

Уголок его рта приподнимается. Он придвигается ближе, наблюдая, как я беру стакан. Потом поднимает свой и тихо касается его краем моего.

Стекло оказывается тяжелее, чем я ожидала. Я подношу его к носу и чувствую до боли знакомый запах виски. Но потом на секунду закрываю глаза, и почему-то передо мной возникает дикий сад.

— Терпкие фрукты? — Я открываю глаза. — Пахнет ванилью и дикими яблоками.

— Продолжай.

Его темные глаза не отпускают мои, пока я снова осторожно вдыхаю аромат.

— Хлеб. Наверное, в этом есть смысл?

— У тебя природный дар.

Я слегка вращаю стакан, наблюдая, как жидкость медленно стекает по стенкам.

— Его еще и пить можно, — сухо замечает он.

Я делаю глоток, и жар разливается по языку. Вкус напоминает торфяной дым с улицы и мягкий вересковый мед, который мы едим по утрам с тостами у «Аги».

— Ох, — выдыхаю я, приоткрыв губы и втягивая воздух, чтобы остудить огонь во рту.

— Хорошее «ох» или плохое?

— Все сложно.

Я ставлю стакан на стол и прикусываю нижнюю губу, размышляя.

Он коротко смеется.

— Рад слышать. Я не работаю столько часов, чтобы создавать что-то простенькое.

— В отличие от Глен-Мора?

Он откидывается назад, положив руку на спинку дивана.

— Именно. В отличие от Глен-Мора.

Я делаю еще один осторожный глоток.

— Начинает нравиться.

Он закатывает глаза и качает головой, смеясь.

— Тебе сложно угодить.

— Не мне одной.