— С каких пор тебе не все равно?

Мне хочется ответить, что мне плевать. Это было бы проще всего. Но я бы солгал, а лгать я не умею.

— С тех пор как Малкольм сказал, что ты дочь Гордона. Он бы пришел в ужас, узнав, что я позволил воде выгнать тебя из его дома.

Я вижу, как на нее действует имя отца. Все ее тело замирает, а на лице одновременно мелькают боль, растерянность и злость. Она вздрагивает, словно я ее ударил.

За этим что-то стоит. История, о которой я ничего не знаю. И которую, вопреки здравому смыслу, хочу понять.

— Сумка. — Я разворачиваюсь и начинаю спускаться по узкой лестнице. — Максимум десять минут, пожалуйста.

— Мне хватит пяти, — огрызается она.

Я отворачиваюсь, скрывая усмешку. Даже промокнув насквозь и оказавшись в безвыходном положении, она продолжает спорить.

Я нахожу поводок и пристегиваю Флору, пока наверху Тильда ходит из комнаты в комнату. Хлопают двери, гремят кастрюли и сковородки, когда она торопливо собирает вещи.

Флора тяжело усаживается и поворачивает голову, пытаясь перегрызть поводок. Я натягиваю его сильнее. Она шумно вздыхает и тычется носом мне в ногу. Я провожу ладонью по ее спине, успокаивая. По сравнению со спаниелями она словно танк, а ее гладкая шерсть под рукой оказывается жестче. Флора поворачивается, снова толкает меня носом, и я глажу ее длинное шелковистое ухо.

— Никому ни слова, — предупреждаю я.

Тильда возвращается через десять минут. Время я не комментирую. В руках у нее набитая до отказа бесформенная дорожная сумка. В молнию зажата серая толстовка.

— Готова?

Я распахиваю дверь, и мы замираем. Гавань почти черная, дождь льет сплошной стеной. Внезапный порыв ветра застает меня врасплох. Я отступаю и налетаю на Тильду. Моя спина прижимается к ее груди, и на одно короткое, наэлектризованное мгновение я чувствую мягкость ее тела.

Она отскакивает, словно обожглась, а я поворачиваюсь к ней.

Мы стоим близко. Слишком близко. Ее глаза широко распахнуты от неожиданности.

— Прости, — выдавливаю я.

Она сглатывает.

— Я могу запереть дом, — говорит она после долгой паузы, поднимая ключ.

— Вернемся при свете.

Она вставляет ключ в замок. Я забираю сумку, которая весит так, словно там мешок компоста или садовые инструменты. Тильда берет поводок Флоры.

— Готова?

Мы выезжаем из деревни в мокрую темноту. Дворники мечутся по стеклу, словно обезумевший метроном, но видимость почти не улучшается. Я столько раз ездил по этой дороге, что могу вести на ощупь. И сейчас это очень кстати.

Все три собаки выстроились на заднем сиденье. Тильда протягивает назад руку, успокаивая их, но молчит. Ее волосы все еще влажными прядями обрамляют лицо, челюсть напряжена.

Я бросаю на нее взгляд, и на долю секунды вижу не ее, а Гордона Маклина восемнадцать лет назад. Он отчитывал меня после того, как испорченная партия солода загубила мой первый перегон. Тогда я устроил истерику и повел себя как идиот.

— Если уйдешь только потому, что тяжело, — сказал он, глядя на меня спокойно и твердо, — никогда не узнаешь, как сделать правильно.

То же выражение на лице Тильды выбивает почву у меня из-под ног. Та же упрямая решимость. Я крепче сжимаю руль, но ничего не говорю. Меньше всего ей сейчас нужно услышать, как сильно она напоминает мне отца.

О виски я от Гордона узнал больше, чем от кого-либо, кроме Малкольма. Он был редким человеком. В глубине его темно-ореховых глаз всегда таилась печаль. Но что бы ни случилось в прошлом, со мной он этим не делился. За все годы нашего знакомства он ни разу не упомянул дочь. Да и вообще никогда не говорил о семье.

Ветер захлопнул зеленые ворота, преградив нам путь. Я останавливаю «Ленд-Ровер» и выскакиваю под дождь. Распахиваю створки и подкладываю под каждую по большому камню, чтобы мы смогли безопасно проехать.

Мы трясемся по разбитой дороге, а буря и не думает стихать. Вдали светятся окна дома Бенруар, то исчезая, то вновь появляясь между зарослями рододендронов вдоль подъездной аллеи.

— Нужно заняться дорогой, — вдруг говорит Тильда.

— Пожалуй, не сегодня.

Я бросаю на нее короткий взгляд и с удовольствием замечаю тень улыбки на ее губах.

Подъезжаю как можно ближе к задней двери и глушу двигатель. Слышно лишь, как дождь оглушительно барабанит по металлической крыше. Собаки отряхиваются в предвкушении, а Флора гулко лает.

— Пойдем, — говорю я и снова выхожу под дождь.

Я открываю кухонную дверь, и дом бросает во двор квадрат теплого света. Собаки сразу устремляются внутрь, к своим лежанкам возле «Аги».

Я оборачиваюсь. Тильда стоит на крыльце, нахмурившись и прикусив нижнюю губу. Затем скрещивает руки на груди.

— Собираешься провести ночь там?

Я иду к ней, но она не двигается. Мокрая прядь прилипла ко лбу. Вдалеке снова гремит гром. Я подхожу ближе и протягиваю руку за ее спину.