— Именно так. Шесть недель, чтобы привести все в порядок, продать коттедж, а потом я наконец смогу как следует открыть свое дело. Мне только нужно немного денег на…

— У тебя есть деньги в банке, — перебивает Поппи. — Ты уверена, что одновременно готовить дом к продаже и работать садовником не слишком тяжело?

— Нет, — отвечаю я, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле. — Восстановление какого-нибудь шикарного сада отлично будет смотреться на моем сайте. Что-то необычное. И ты же меня знаешь — королева многозадачности.

Поппи смеется.

— Можно и так сказать.

— Суперспособность СДВГ, — говорю я, пытаясь набраться смелости и признаться, что денег в банке у меня нет. Потому что кое-кто, то есть я, оказалась слишком безмозглой, чтобы перевести их с нашего совместного счета. — Дело в том…

Но Поппи вскрикивает мне в ухо.

— Черт. Мне пора. Марк говорит, один из близнецов затопил ванную. Помню времена, когда беспорядочные субботние вечера означали совсем другое.

— Поцелуй за меня Кейт и Робби, — смеясь, говорю я, но она уже отключается.

Я медленно выдыхаю.

Расскажу ей в другой раз.

Утро понедельника выдается серым и сырым. Все выходные я то составляла списки, то лежала пластом на диване, парализованная паникой. Я уже много лет профессионально занимаюсь садами, но все равно стою в спальне среди разбросанной одежды и не могу решить, что надеть.

В конце концов выбираю черные джинсы, серый свитер и ботинки.

— Не смотри на меня так, — предупреждаю Флору.

Она демонстративно вздыхает из гнезда из одеял на полу спальни. Я одеваюсь и скрещиваю пальцы, надеясь, что на собеседовании меня не начнут допрашивать. Например, почему я оказалась здесь и бросила вполне успешную фирму в Кембридже.

Я собираю темные волосы в небрежный пучок и всматриваюсь в зеркало. Три ночи нормального сна хотя бы немного уменьшили темные круги под глазами. Для приличия наношу тушь. Краситься бессмысленно, когда потом весь день потеешь в саду, поэтому макияж для собеседования кажется каким-то притворством. Главное — не начать нести чушь от нервов.

По дороге к машине я улыбаюсь сообщению Поппи.

Ни пуха ни пера! СРАЗУ напиши, как все прошло. Целую!

Я снова открываю письмо.

Выехав из деревни, поверните налево на перекрестке после сельского клуба. Поднимитесь на вершину холма и езжайте дальше, пока не увидите зеленые ворота. Их невозможно пропустить!

Наверное, довольно сложно заблудиться на острове длиной тринадцать и шириной пять километров. Я выезжаю из деревни мимо рядов маленьких коттеджей, прижавшихся к берегу. Проезжаю красивую церковь и кладбище со старыми надгробиями, покрытыми мхом. Новый сельский клуб стоит посреди гравийной парковки. По обе стороны от двери висят корзины с анютиными глазками совершенно несочетающихся оттенков. Я поворачиваю налево. Дорога изгибается и идет вверх, становясь все уже. По сторонам тянутся бледно-зеленые изгороди на высоких земляных валах. Я прижимаю фургон к обочине на разъезде и пропускаю почтовую машину. Женщина за рулем благодарно машет мне рукой. Дорога все тянется вперед, а у меня в животе порхают нервные бабочки.

— Большие зеленые ворота, сказала она. Их невозможно пропустить, сказала она, — бормочу я.

Я уже начинаю подозревать, что все-таки их пропустила, когда замечаю зеленый отблеск в разросшейся изгороди. Сдаю назад и всматриваюсь в спутанную глицинию, свисающую над табличкой, надпись на которой невозможно разобрать.

Краска растрескалась и облупилась, но это действительно ворота. И они определенно зеленые. Или когда-то были такими. Я выхожу, распахиваю их и возвращаюсь за руль.

Подъездная дорога превратилась в джунгли из разросшихся рододендронов. По краям буйно зеленеет весенняя трава, уже вышедшая из-под контроля, и желтеют первые одуванчики. Есть в этом некоторое очарование особняка семейки Аддамс.

Потом дорога резко поворачивает, и я изумленно ахаю. Передо мной возникает загородный дом, который когда-то наверняка был невероятно красив. Теперь он выглядит готовым для передачи о ремонте с кадрами «до» и «после». Одно окно забито доской, а из водосточного желоба между вторым этажом и крышей растет буддлея. Гравийная дорожка полностью заросла сорняками, а совершенно одичавшая плетистая роза перегородила входную дверь. Вазоны и подвесные корзины, похоже, в последний раз видели садовника году в двухтысячном. За рощицей деревьев виднеются неопрятные белые постройки. Из крыши одной из них поднимается тонкий белый дым. Его запах висит в воздухе — гуще древесного и странно ароматный.