После ухода от Джека я заявилась к Поппи и Марку, все еще кипя от ярости из-за его поступка. Они напоили меня вином, окружили сочувствием и сказали, что я могу жить у них сколько угодно. Но рано или поздно все равно пришлось бы взять себя в руки.

— Знаю. Но коттедж сам себя не продаст. — Я беру тряпку и протираю раковину, зажав телефон между ухом и плечом.

Поппи издает неопределенный звук, не то соглашаясь, не то выражая неодобрение.

— От Джека что-нибудь слышно?

Я стону при мысли о бывшем. Наверняка прямо сейчас он лежит в постели с одной из наших клиенток. А может, действительно занимается садом, раз теперь ему приходится самому выполнять всю тяжелую работу. В буквальном смысле.

— Вряд ли. Я заблокировала его номер, помнишь?

— Клянусь богом, Тильда, мне хочется поехать в Кембридж и отрезать ему яйца. Все это время ты работала, а он спал с клиентками. И в итоге ему достался бизнес, а тебе ничего?

— Не ничего, — фыркаю я. — У меня осталось наследство и чувство собственного достоинства.

Поппи хмыкает в трубку.

— Это верно. По крайней мере, ты не вышла замуж за этого ублюдка.

Я чешу нос.

— Когда покупала платье, уже чувствовала, что свадьбы не будет.

— Тогда зачем ты его купила?

Я провожу рукой по волосам и прислоняюсь к кухонной столешнице.

— Мы работали над проектом в Чиппинг-Нортоне, а на главной улице один магазин закрывался и устроил распродажу. Мы пообедали, и после двух бокалов вина это… показалось хорошей идеей.

— Джек вообще когда-нибудь…

— Делал предложение? — Я смеюсь. — Нет. Но мы это обсуждали. А когда я примерила платье, он сказал, что оно красивое, и…

— И вот мы здесь. А ты на острове Бенруар. — Голос Поппи становится тише и мягче. — Каково тебе там? Ты в порядке?

Я киваю и иду через кухню к кладовой, морально готовясь открыть дверь.

— Да. Просто… странно. Все время кажется, что я войду в гостиную и увижу папу. Он будет храпеть на диване с недопитым стаканом виски в руке.

— Все так плохо, как ты ожидала?

Я открываю кладовую. Полки пусты. Плечи расслабляются от облегчения, когда я чувствую тот же запах роз, а не характерную вонь пустых бутылок.

— Нет. — Я закрываю дверь. — Полки чистые, холодильник оставили приоткрытым. Все безупречно. Будто сюда прилетали феи чистоты.

Я растерянно тру лоб.

— Может, твой отец был аккуратнее, чем ты помнишь.

— Маловероятно. Мама всегда выражалась предельно ясно.

Моя мать считала, что чувства нужно выражать открыто. Это было частью ее хипповского подхода к воспитанию. Обычно все сводилось к тому, что она уходила в сад с одной из своих «травяных сигарет», а потом принималась разглагольствовать, каким никчемным был мой отец и насколько мне лучше без него.

— Люди меняются, — говорит Поппи.

Как всегда, она ищет в людях хорошее.

— Ты ведь не видела его много лет.

— Да, — небрежно отвечаю я. — Может быть.

— Не знаю, — продолжает Поппи. — Я лишь говорю, что тебе стоит быть готовой узнать что-то неожиданное.

Я недоверчиво приподнимаю брови и неопределенно мычу. Я люблю ее, но жизнь научила меня не ждать от людей слишком многого. Особенно от родителей.

— Ладно, мне пора. Люблю тебя!

Я посылаю по телефону воздушный поцелуй.

— И я тебя.

Мы отключаемся, и я смотрю на сад, которому повезло куда меньше, чем дому. Он запущен и зарос сорняками. Повсюду торчат высохшие останки прошлогодних растений. Все это напоминает, как мало я знала об отце.

Кто пришел сюда и убрал дом после его смерти? Ничего не понимаю.

Флора устроилась на продавленном зеленом диване. После приключения с тюленем она растянулась на всю длину и храпит. Открывает один глаз и смотрит на меня со своего трона из подушек.

— Я иду в магазин, — сообщаю ей.

Нужно купить кое-что и придумать план. А еще мне нужен новый блокнот.

— Пойдешь со мной?

Мы выходим и направляемся по улице, которая одновременно кажется чужой и знакомой. Будто я шагнула внутрь воспоминания и не знаю, что при этом чувствовать.

Когда родители развелись, мне было всего восемь. Папа уехал так далеко на север, как только мог, — на Бенруар. Поначалу я приезжала к нему на школьные каникулы. Потом поездки становились все реже. А к тому времени, когда я выросла достаточно, чтобы задавать вопросы, от наших отношений почти ничего не осталось. Мама ясно дала понять, что не хочет видеть его рядом. Если тебе достаточно долго повторять, что человек — никчемный пьяница, рано или поздно в это поверишь.

Я бросила университет и нашла свое место в садоводстве. Начала новую жизнь в Кембридже, и наши с папой отношения свелись к редким звонкам и поздравительным открыткам из чувства долга. К тому времени мама встретила Дейва — то есть Мистик Флейма, прошу прощения, — и переехала в Новую Зеландию. Семейные связи ослабли настолько, что я осталась без опоры во всех смыслах.