Я посмотрел на листок. Он был исписан ее аккуратным мелким почерком, а на полях виднелись небольшие сценические ремарки в скобках.

Все мои инстинкты дружно вопили: «Нет!» Я не умею петь, не умею танцевать и ни разу в жизни не считал себя смешным. А она предлагала мне выйти перед целым городом и продемонстрировать сразу все три таланта, ну или что-то вроде того. Меня мгновенно пробрал холодок нервозности.

— Я не устраиваю комедийных представлений, Элизабет.

— Это стендап. С абсолютно невозмутимым лицом. Ты выйдешь в полной полицейской форме и будешь шутить про наш городок так, словно зачитываешь отчет о происшествии. Публика просто умрет со смеху. Читай. С самого начала. И никаких улыбок. Произноси все таким же бесстрастным тоном, каким раньше сообщал мне, что пьешь исключительно черный кофе.

Но пока она говорила, я разглядывал листок, исписанный ее мелким аккуратным почерком, с маленькими карандашными пометками на полях, и все мое желание сопротивляться постепенно исчезло. Она сделала это для меня. Села и написала целое выступление, построив его вокруг единственного, что мне действительно было свойственно: моей невозмутимости, серьезного выражения лица и привычки говорить правду самым бесстрастным голосом из всех присутствующих. И каким-то образом придумала, как превратить эти особенности в то, от чего публика придет в восторг. Никто и никогда прежде не прилагал ради меня столько усилий. Я ни на секунду не верил, что сумею справиться. Но все равно собирался попробовать, потому что она собственноручно написала этот номер и хотела подарить его мне. А против такого у меня не было совершенно никакой защиты.

Поэтому я начал читать. Совершенно бесстрастно.

— Добрый вечер, Свитбрайер. Сегодня меня попросили продемонстрировать свой талант. В интересах полной прозрачности считаю необходимым официально заявить, что никаких талантов у меня нет.

Элизабет расхохоталась, а затем поспешно зажала рот обеими ладонями.

— Продолжай, — приглушенно произнесла она. — Это только начало. Дальше будет гораздо хуже. Продолжай…

— Там еще что-то есть?

— Там еще на две минуты текста, Хартфорд! И целый кусок про… — Она осеклась и замахала рукой. — Нет. Стой. Не читай. В субботу впервые произнесешь все целиком, без подготовки, и получится идеально. Доверься материалу.

Она смотрела на листок с такой гордой улыбкой, словно мать, любующаяся успехами собственного ребенка.

— Просто знай, что к концу выступления Розмари будет изображать неодобрение, а потом целый месяц цитировать твои шутки.

— Ты написала для меня двухминутное выступление.

— Да. И ты будешь произносить каждую строчку так, словно зачитываешь задержанному его права. В этом и заключается вся шутка, потому что у тебя лицо как у закрытого уголовного дела. Это дар, Мэттью, а ты все эти годы бездарно растрачивал его на настоящую полицейскую работу.

Она по-прежнему улыбалась мне, теперь уже стоя чуть ближе. Магазин вокруг нас пустовал, холодильники тихонько гудели, из подсобки доносились звуки радио, а я занимался подсчетами, к которым теперь прибегал раз по сорок на дню: сколько шагов отделяет меня от Элизабет Старлинг и имею ли я право преодолеть это расстояние. Теперь имел. И восторг от этого открытия до сих пор никуда не исчез.

Я преодолел разделявшее нас расстояние и поцеловал ее. Поцелуй почти сразу стал глубоким и страстным, как всегда происходило между нами в последнее время. Мы уже разучились начинать медленно. Элизабет тихонько застонала мне в губы, запустила обе руки под мою куртку и потянула меня к себе. Я развернул ее лицом к прилавку и прижал к нему, запустив одну руку в ее волосы, а вторую положив на поясницу, притягивая еще ближе, пока между нашими телами почти не осталось свободного пространства.

Я успел прижать ее спиной к кассе. Она часто дышала, почти произнося мое имя прямо мне в губы, когда радио в подсобке внезапно замолчало.

Мы мгновенно отпрянули друг от друга. Оба замерли, прислушиваясь. Послышался грохот: Бекка, судя по всему, переставляла что-то с места на место. Затем радио снова заработало, и двумя комнатами дальше раздалось негромкое напевание знакомой мелодии.

— Так, — выдохнула Элизабет, слегка обезумевшими глазами глядя на меня и прижимая ладонь к моей груди, словно пыталась удержать на месте нас обоих. — Так, нет. Только не здесь. Твоя сестра находится в девяти метрах от нас, а у этого городка уже существует отдельный групповой чат, посвященный нашим отношениям.

— У них есть групповой чат?

— Всегда существует хотя бы один групповой чат.

Она раскраснелась до самых ключиц и пыталась привести в порядок волосы. Получалось не слишком успешно, поскольку руки у нее все еще слегка дрожали. И, вне всяких сомнений, это было самое прекрасное зрелище, которое я видел за всю неделю.