— Напишу. Можешь считать это конфликтом интересов. Я полностью утратила беспристрастность, и весь город об этом прекрасно знает.

Я почувствовала, как он рассмеялся у меня за спиной, и с искренним удовольствием мысленно добавила новый пункт в список своих планов.

— А после этого останутся последние выходные. Бал урожая! Он пройдет в амбаре и на лужайке, если погода позволит. Повсюду будут развешаны гирлянды, весь город соберется танцевать, а под конец объявят победителя конкурса «Мистер Тыква». Тебе обязательно понравится. За весь год у нас не бывает ничего подобного.

— Объявят победителя, значит.

Его голос приобрел ту нарочитую бесстрастность, которую я уже научилась распознавать. Именно так он разговаривал, когда что-то действительно имело для него значение, но он отчаянно пытался притвориться, будто ему совершенно все равно.

— Джун говорит, у горшка Джонни Яблочное Семечко появилась целая армия поклонников.

— Джун совершенно права. По результатам опроса горшок пользуется невероятной популярностью.

Я развернулась в его объятиях, чтобы видеть лицо в звездном свете, и решила задать вопрос прямо. Его сестра уже успела научить меня, насколько действенным бывает такой подход.

— А что после фестиваля, офицер? Какие у тебя дальнейшие планы? Чего теперь хочет мужчина, который наконец разрешил себе чего-то хотеть?

Он посмотрел на меня сверху вниз и отнесся к вопросу со всей серьезностью. Впрочем, иначе Мэтт и не умел.

— Хочу довести этот сезон до конца, — ответил он. — Неважно, выиграю я или проиграю. Бекка меня убьет, если я брошу конкурс. Да и сам я, как выяснилось, больше не хочу его бросать.

Одним холодным пальцем он убрал прядь с моего лица и с такой нежностью заправил ее за ухо, словно это было невероятно важное дело, требующее особенной тщательности.

— Хочу танцевать с тобой на балу. Посреди танцпола. На глазах у всего города.

— Смелое заявление.

— Я теперь смелый мужчина. Разве ты не слышала?

Он медленно поцеловал меня.

— Зима. Я хочу провести с тобой зиму. Чтобы за окном падал снег и никуда не нужно было спешить. Ты, мой диван и то лоскутное одеяло, которое Бекка все угрожает для меня сшить. Причем я совершенно уверен, что оно получится чудовищным.

Он говорил об этом так легко! О зиме, до которой оставалось еще несколько месяцев, о снеге за окнами. Словно представить будущее, в котором присутствовала я, было для него самой естественной вещью на свете. Мое сердце окончательно растаяло.

— О, оно будет просто кошмарным.

— А мы будем его беречь.

Он снова поцеловал меня, на этот раз в уголок губ, и неспешно продолжил:

— Воскресное жаркое. Причем не один раз, а каждое воскресенье. Я намерен заслужить постоянное приглашение к столу твоей бабушки, даже если на это уйдет целый год.

— Делай комплименты ее пчелам.

— С тех пор как ты прислала мне то сообщение, я изучаю пчел. Можешь спрашивать о чем угодно.

Теперь он уже улыбался, прижимаясь губами к моей щеке. Но вдруг слегка отстранился и замялся. В последних отблесках угасающего света я заметила, как кончики его ушей едва заметно покраснели. К тому времени я уже знала, что это верный признак смущения. Что бы он ни собирался сказать дальше, скорее всего, он держал это желание при себе долгие годы.

— И еще собаку, — произнес он.

— Собаку?

— Я хочу собаку.

Признание прозвучало так, словно он сознавался в каком-то серьезном проступке перед инспектором по надзору за условно-досрочно освобожденными.

— Я всегда хотел собаку. Всю жизнь. Но никогда себе не позволял. Из-за рабочего графика, из-за того, что дом целыми днями пустует, потому что это было бы несправедливо по отношению к животному…

Он замолчал, а я видела, как на языке у него уже вертятся привычные оправдания. Видела, как он одно за другим отвергает их, решив больше не произносить.

— Я хочу собаку.

— Какую именно?

— Большую.

Ни секунды колебаний. У этого мужчины, оказывается, уже существовали совершенно четкие требования.

— Такую, чтобы для фермы подходила. Совершенно невоспитанную. Чтобы забиралась к тебе на колени всей передней половиной туловища и понятия не имела, что слишком для этого велика, потому что ни у кого никогда не хватало духу ей об этом сказать.

— Ты бы за месяц научил ее хорошим манерам, — поддразнила я. — Просто не смог бы удержаться.

— Скорее всего.

Он немного подумал.

— Во всяком случае, научил бы сидеть. И оставаться на месте. А вот забираться на колени разрешил бы.

Затем он снова поцеловал меня. На этот раз глубже, обхватив мое лицо обеими уже совсем замерзшими ладонями, и прошептал прямо в губы, словно доверял тайну, предназначенную только нам двоим и окружавшей нас кукурузе:

— Ты спросила, чего я хочу. Вот тебе весь список. Но ты в нем на первом месте.