— Если она выйдет из этой холодильной камеры и застанет меня целующейся с ее старшим братом у лотерейного автомата, я до конца жизни об этом не забуду. Она даже на моих похоронах обязательно вспомнит. Еще и распорядится включить этот эпизод в программу церемонии.

— Ты первая начала.

— Безусловно, первая! Я полностью признаю свою ответственность, но сейчас мы прекращаем.

Она оттолкнулась от моей груди, увеличив расстояние между нами сантиметров на тридцать.

Я сел. Она один раз обмахнулась свободным листком сценария, продемонстрировав совершенно непрофессиональное поведение, после чего взяла себя в руки и вернулась к работе. Потому что Элизабет Старлинг умела мгновенно переключаться с одного на другое, и это было откровенно несправедливо.

— Так. Домашнее задание. Сегодня вечером прочитай весь текст вслух. В одиночестве. Повторяй до тех пор, пока не начнешь чувствовать, где нужно делать паузы. Если в субботу попытаешься выступить без подготовки, обязательно запаникуешь. — Она постучала пальцем по листку. — Я рассчитала время всего выступления, отметила все паузы. Здесь абсолютно все…

Она потянулась под прилавок за планшетом с документами фестиваля и положила его между нами, перелистывая верхние страницы в поисках своих заметок с расчетом времени. Несколько листков из заднего кармана выскользнули, прежде чем она успела их поймать. Один из них на секунду или две оказался прямо перед моими глазами.

Этого оказалось достаточно.

Он совершенно не походил на остальные. Все фестивальные записи были испещрены крупными завитушками, восклицательными знаками и стрелочками. На этом же листке мелким, почти квадратным почерком был выведен короткий столбик цифр. Внизу значилась итоговая сумма, а рядом стояла дата, дважды обведенная кружком. И имя в самом верху, подчеркнутое чертой.

Не название фермы. Имя Айрис.

Умение читать вверх ногами входит в мои профессиональные обязанности, а цифры я распознаю быстрее всего. Я успел разглядеть сумму и дату еще до того, как сознательно решил на них посмотреть. Сумма содержала гораздо больше цифр, чем мне хотелось бы видеть, а крайний срок выплаты наступал через две недели после заключительных выходных фестиваля. И над всем этим стояло имя Айрис Старлинг. Только ее имя.

Я понимал, на что смотрю. По крайней мере, мне так казалось. Деньги от продажи билетов на Бал урожая должны были покрыть расходы на новую крышу амбара. Именно эта проблема лежала в основе всего происходящего. Из-за нее Элизабет руководила фестивалем с таким отчаянием, словно пыталась вычерпать воду из тонущей лодки кофейной чашкой. Из-за нее вся семья напрягалась каждый раз, когда небо затягивало тучами.

Но это было что-то другое. Я знал, что у них финансовые трудности. Однако понятия не имел, насколько все серьезно. И совершенно не понимал, почему вверху страницы значилось исключительно имя ее бабушки, а не название фермы. Что-то здесь было не так, но разобраться в причинах я не успел, поскольку Элизабет уже заметила выражение моего лица.

Несколько секунд она молчала. В ее глазах что-то промелькнуло, но она тут же взяла себя в руки и поспешно спрятала все чувства за привычной маской. Вот он, тот самый момент. Мужчина получше отложил бы сценарий, назвал ее по имени и спросил, насколько все плохо и как они собираются решать эту проблему вместе.

— Не обращай внимания. — Она небрежно подсунула листок под остальные бумаги и снова улыбнулась. — Старые расчеты. Последствия фестивального безумия. У меня там полный бардак, посторонним вход воспрещен. — Она постучала по верхнему листку. — Сосредоточься, Хартфорд.

И я оставил все как есть.

Все во мне, что всегда заставляло бросаться на помощь человеку, попавшему в беду, уже рвалось вперед, желая немедленно схватить тот листок и разобраться в происходящем. Но другая, более тихая часть меня, которая управляла моей жизнью гораздо дольше, успела первой и заставила меня промолчать. Она называла это заботой. У нее нашлась целая дюжина вполне разумных доводов, и я охотно согласился с каждым. Потому что за всеми этими доводами скрывался единственный страх, которому я не решался посмотреть в лицо. Если бы я прямо спросил Элизабет, какая помощь ей нужна, она могла посмотреть на меня и ответить: «От тебя никакой». Я не смог бы этого вынести. Мне попросту не хватило бы сил услышать такие слова. Поэтому я предпочел ничего не спрашивать.

Мысли об этом преследовали меня до самого конца смены. Перед глазами постоянно возникала Элизабет накануне вечером, стоявшая посреди кукурузного лабиринта с таким счастливым лицом и целовавшая меня. И все это время те самые цифры лежали на сложенном листке в заднем кармане ее планшета.