Я: Хорошо. Потом поговорим.

Я положила телефон экраном вниз, сделала глоток своего идеального кофе и продолжила наблюдать за мужчиной, готовившим завтрак в теплой кухне. Иней постепенно таял на его окнах, освобождая стекло за стеклом, а я совершенно не спешила домой.

Яйца могли подождать.

Вообще все могло подождать.

Впервые за всю свою взрослую жизнь я встретила холодное, ясное утро, когда никто и ничто на свете от меня ничего не требовало. И я просто сидела на солнце в его футболке, согретая до самой глубины души, позволяя этому удивительному, сладкому и совершенно обыденному чуду происходить со мной.

Глава 24

Элизабет

Домой я ехала не торопясь, намеренно сбавив скорость на том участке дороги вдоль холма, где заканчивается фруктовый сад и внизу открывается вид на всю ферму. Золотистый кукурузный лабиринт возвышался посреди полей, а ярко-оранжевые ряды тыкв тянулись до самой опушки леса. Я специально приоткрыла окна, впуская холодный воздух, и под пальто на мне была серая футболка Мэтта. А еще я во весь голос подпевала какой-то невероятно слащавой песне о любви, в знании текста которой не призналась бы даже под присягой.

Я не купила яйца. Я пополняла запасы в молочном отделе столько раз, сколько, наверное, ни одной женщине на свете не доводилось. Даже во время отключения электричества я сумела бы найти яйца с завязанными глазами. И тем не менее за всю дорогу домой ни одно яйцо даже не промелькнуло в моих мыслях. Потому что я была занята. Воспоминаниями.

Когда я вошла на кухню, там пахло кофе, и она оказалась занята. Мама сидела за столом с кроссвордом, а рядом устроилась бабушка, обхватив ладонями свою любимую чашку и сдвинув очки для чтения на белоснежные волосы. Обе держались чуточку слишком непринужденно.

Я оценила всю картину с первого взгляда и с неподдельным ужасом подумала: они знают. Разумеется, знают. Вчера вечером я отправилась ужинать к Мэтту Хартфорду, а сегодня заявилась домой почти в полдень, сияя, словно зажженная свеча, во вчерашней одежде и с последствиями целой ночи, проведенной в его объятиях, написанными у меня на лице. А мое лицо ни разу в жизни не сумело сохранить ни одного секрета. Две самые наблюдательные женщины Свитбрайера сидели за этим столом и притворялись, будто разгадывают кроссворд, а я вошла совершенно беззащитная, с сердцем, которое до сих пор парило где-то над верхушками деревьев. Уйти от допроса без потерь не представлялось возможным. Я принялась возиться с пальто, предпринимая совершенно бесполезную попытку придать лицу выражение женщины, которая провела самую обыкновенную ночь, занимаясь самыми обыкновенными делами.

Бабушка долго разглядывала меня поверх края чашки.

— Ну наконец-то, — произнесла она с удовлетворением женщины, наблюдающей за созреванием долгожданного урожая, и вернулась к своему кофе.

— И тебе доброе утро, бабуль.

Мой голос прозвучал примерно на две тональности бодрее, чем следовало.

— Уже почти полдень, горошинка.

— Тогда доброго почти полудня.

Я сосредоточила все свое внимание на крючке для пальто, потому что стоило мне встретиться взглядом хотя бы с одной из них, как я непременно расплылась бы в улыбке. А уж если бы я улыбнулась, все было бы кончено.

— Угу. — Мама вписала очередное слово, даже не подняв головы. — Яйца?

Я замерла, так и не вытащив одну руку из рукава пальто, чувствуя, как жар поднимается по шее.

Она невозмутимо повернула кроссворд на четверть оборота. Спокойная, словно гладь пруда.

— Яйца, Элизабет. Маленькие такие, овальные. Я тебе о них писала. Тебе, женщине, которая сама продает яйца в Stop & Go.

— Я… могу съездить за ними.

На слове «съездить» мой голос предательски дрогнул. Я почувствовала, как краснею до самых ушей. И хуже всего, по-настоящему унизительным было то, что под всем этим смущением скрывалось отчаянное желание рассказать им абсолютно все.

— Она забыла яйца! А сама продает яйца! — Бабушка пришла в восторг. — Девчонка управляет магазином, но не может вспомнить про яйца! Чем же ты таким занималась, что у тебя совершенно мозги набекрень и ты…

— Мама, — вмешалась моя мать.

— Я всего лишь спрашиваю про яйца, — протянула бабушка с самым невинным смешком.

— Ты вовсе не про яйца спрашиваешь.

— Ну, чуточку все-таки про яйца, — ничуть не раскаиваясь, возразила Айрис и похлопала по стулу рядом с собой. — Садись, сладкая. Дай на тебя посмотреть. Ты выглядишь счастливой.

Я села. Мама без всяких просьб налила мне кофе, потому что именно так она выражает свою любовь, и подвинула ко мне сливки. Они обе смотрели на меня, сидящую за столом в пальто, а я смотрела на них. И никто не произносил ни слова ровно до того момента, когда Айрис протянула руку и двумя пальцами подцепила воротник моей футболки.

— Это не твоя футболка.

— Теперь моя.

— Это мужская футболка.

— Военный трофей, бабуль.

— Ха!