Каждое утро своей жизни я просыпалась, готовясь к очередным испытаниям и мысленно перебирая список предстоящих дел еще до того, как мои ноги касались пола. Но в то утро я проснулась в тепле тихого дома, с тяжелой мужской рукой на талии и Мэттом Хартфордом, который медленно и глубоко дышал рядом со мной. И никак не могла вспомнить свой список. Я смотрела на него, пока солнечный свет медленно перемещался по стене, а грудь сжималась от нежности, которой я пока не решалась дать название. В моей жизни было немало холодных утр. Но до этого я понятия не имела, что одно-единственное теплое утро способно сделать с человеком. Как оно может расколоть что-то глубоко спрятанное, испуганное, надежно защищенное внутри меня и позволить солнечному свету беспрепятственно проникнуть туда.

Я осторожно выбиралась из-под его руки, собираясь найти ванную, когда она внезапно напряглась, словно буксировочный трос, и одним движением притянула меня обратно через весь матрас, прямо к его груди.

— Нет, — пробормотал он мне в волосы. Голос хриплый. Сонный. Не допускающий возражений.

— И тебе доброе утро.

— Еще рано. Останься.

— Я собиралась вернуться. Я никуда не ухожу…

— Не уходи.

Его теплая ладонь легла мне на живот, губы коснулись затылка, и окончание моей фразы немедленно покинуло помещение.

Утром все было иначе. Прошлая ночь состояла из затаенного дыхания, мягкого света лампы и долгожданного «наконец». Два человека наконец добрались туда, куда медленно шли на протяжении целой осени.

Утро оказалось более неспешным и требовало большей смелости. Потому что утром все залито светом, а в ярко освещенной комнате негде спрятаться.

Мэтт перевернул меня на спину так, чтобы мы оба оказались в солнечных лучах, приподнялся на локтях и, совершенно никуда не торопясь, произнес:

— Дай мне посмотреть на тебя.

И я лежала под ярким утренним солнцем, пока морозные узоры таяли на оконном стекле, позволяя Мэтту Хартфорду разглядывать меня. При дневном свете его руки заново изучали мое тело, словно все, что происходило прошлой ночью, было лишь предварительным наброском.

Он медленно спускался поцелуями по моему телу с той же терпеливой основательностью, останавливаясь, чтобы попробовать на вкус кожу под грудью, впадинку пупка, чувствительную складочку там, где бедро соединялось с тазом. Когда он устроился между моих ног, раздвинув их своими широкими плечами и полностью открыв меня утреннему свету, то поднял на меня глаза. Темные, полные желания. Его голос прозвучал низко и хрипло:

— Элизабет. Можно попробовать тебя на вкус?

Жар мгновенно залил мое лицо и разлился между бедрами.

— Да, — прошептала я, а потом уже громче добавила: — Господи, да! Пожалуйста, Мэтт.

От осознания собственной уязвимости, от того, насколько открыто он меня желал и насколько откровенно разглядывал, сердце забилось быстрее, хотя тело уже само выгибалось ему навстречу.

Первое медленное движение его языка по моей промежности вырвало из моего горла прерывистый стон. Он застонал в ответ, словно я оказалась самым восхитительным лакомством, которое ему когда-либо доводилось пробовать. Его язык широкими, влажными движениями скользил от входа во влагалище к клитору, а затем сосредоточился на набухшем чувствительном бугорке, лаская его уверенными, ритмичными движениями.

Два толстых пальца скользнули внутрь меня, сгибаясь и поглаживая самые чувствительные места, пока его губы продолжали свои мучительно сладкие ласки. Сначала он нежно посасывал клитор, затем сильнее, а его язык двигался все быстрее, не давая мне ни секунды передышки. Мои бедра невольно подавались навстречу его лицу, а пальцы отчаянно впивались в его волосы.

Он прижал мои бедра к матрасу одним сильным предплечьем и продолжил безжалостно сводить меня с ума. Влажные звуки его ласк и низкие, довольные стоны наполняли залитую солнцем комнату. Я слышала, как произношу его имя голосом, в котором не осталось ни капли притворства. Три раза. Четыре.

— Мэтт, — выдохнула я, а затем снова, хрипло и совершенно беспомощно: — Мэтт… Мэтт…

Кленовая ветка постукивала по стеклу, а последние листья один за другим кружились за окном в солнечных лучах, словно все дерево аплодировало происходящему. И я рассыпалась на тысячи осколков прямо в утреннем свете, сжимая кулаки в его волосах, пока он хриплым, срывающимся голосом шептал мне на ухо, как долго мечтал об этом.

— Я ждал тебя несколько месяцев, — прохрипел он, и на последних словах его голос дрогнул. — Чертовски долго, Элизабет. Именно так…

И тут он окончательно замолчал, пока мое тело продолжало сотрясаться от последних отголосков оргазма.

Я все еще ощущала пульсацию внутри, когда он начал подниматься обратно, покрывая мое тело поцелуями. Его губы блестели от влаги, сохраняя мой вкус, когда он завладел моим ртом в глубоком, непристойном поцелуе.

— Господи, Элизабет, — пробормотал он мне в губы хриплым от восхищения голосом. Казалось, он сам был немного ошеломлен, словно слова вырвались раньше, чем он успел себя остановить. — Ты охренительно красивая. Особенно сейчас. Такая сладкая. Идеальная.

Его взгляд медленно скользил по каждому сантиметру моего тела в солнечных лучах, горячий и почти благоговейный.

— Я мог бы целый день просто смотреть на тебя… пробовать тебя на вкус… трахать, пока ты окончательно не потеряешь способность соображать.