Безнадежно, по-дурацки, бесповоротно. Все защитные стены, которые я старательно возводила годами, рухнули за одну ночь. Но вместо паники я ощущала лишь глубокую, согревающую уверенность. Этот мужчина — надежный, заботливый, неожиданно развратный и невероятно нежный — завладел моим сердцем. И впервые за бог знает сколько времени меня это совершенно не пугало. Наоборот, возникло ощущение, будто я наконец вернулась домой.

Из ванной я вышла в одной только его серой футболке с длинными рукавами и пуговицами у ворота, доходившей мне до середины бедер. Под ней на мне ничего не было. Стоило появиться в дверях кухни, как Мэтт тут же оторвал взгляд от плиты. Его глаза мгновенно потемнели, а по лицу медленно расплылась довольная, восхищенная улыбка.

— Голодная? — спросил он все еще немного хриплым голосом, одарил меня еще одним нежным поцелуем в губы и с явной неохотой отпустил.

— Неприлично сильно.

— Отлично. Садись.

Он указал на высокий табурет у кухонной стойки и снова повернулся к плите. Босиком, в одних вчерашних джинсах, низко сидевших на бедрах, он готовил завтрак в залитой солнцем кухне. И у меня где-то внизу живота все сладко ухнуло, причем голод не имел к этому ни малейшего отношения.

— Сиди на месте, — добавил он, даже не оборачиваясь. — Сейчас налью тебе кофе.

Я села, и еще до того, как сумела подобрать подходящие слова, что-то глубоко под ребрами дрогнуло.

Потому что именно этого в моей жизни никогда не было. Обычно кофе разливаю я. Именно я знаю, что ты собираешься заказать, еще до того, как ты успеваешь открыть рот. Именно я уже направляюсь за тем, что тебе необходимо, прежде чем ты заканчиваешь свою просьбу. Всю жизнь я старалась хотя бы на полшага опережать чужие желания, чтобы никому даже в голову не пришло усомниться, заметила ли я, что ему что-то нужно. Никто никогда не усаживал меня за стойку, приказывая оставаться на месте. Никто не преподносил мне готовое утро, в котором обо всем уже позаботились. Несколько недель назад я кормила этого мужчину клецками в самый ужасный вечер его года. А теперь он стоял у собственной плиты и делал для меня ровно то же самое. И эта неожиданная перемена ролей наполняла меня непривычным, немного обескураживающим теплом.

Мне не нужно было ничего делать, чтобы заслужить подобную заботу. Именно это потрясло меня сильнее всего, пока я сидела в его футболке, а солнечные лучи скользили по кухонной стойке. Мне не требовалось быть полезной, все контролировать, организовывать или заранее угадывать его потребности, чтобы заслужить право чего-то захотеть самой. Он просто посмотрел на меня и решил обо мне позаботиться. А все, что требовалось от меня, — сидеть на табурете и позволять ему это делать. И, черт возьми, каким же несправедливо красивым он при этом был! Обнаженная спина, низко сидящие джинсы и эта совершенно обыденная домашняя сосредоточенность мужчины, который разбивал яйца на сковороду, потому что хотел накормить свою женщину. Желание и какая-то невероятная нежность настолько переплелись у меня в груди, что я уже не могла определить, где заканчивалось одно и начиналось другое.

А плечи у этого мужчины! Широкие, мощные, с перекатывающимися под золотистой от солнца кожей мышцами, пока он ловко, одним движением руки разбивал яйца. Длинная мускулистая спина, сужающаяся к стройной талии. Сильные руки с рельефными мышцами, результат многолетней привычки вставать спозаранку, соблюдать дисциплину и заниматься настоящей физической работой. Волосы, восхитительно взъерошенные моими руками. Челюсть, покрытая утренней щетиной, которую мне вдруг отчаянно захотелось снова ощутить на собственной коже. И все это великолепие совершенно непринужденно передвигалось по кухне, с привычной уверенностью занимаясь завтраком. Варился кофе, на сковороде шипело сливочное масло, предназначенное для яиц, поджаривались тосты. Словно передо мной разворачивался грандиозный финал конкурса, о победе в котором меня даже не удосужились предупредить.

От одного взгляда на него, такого основательного и безмятежно счастливого в собственном доме, у меня сжалось горло от волны тоски по чему-то, что, похоже, грозило остаться со мной навсегда.

Он заметил, что я за ним наблюдаю. Ничего не сказал. Просто посмотрел на меня, сидящую у стойки в его футболке, и по лицу скользнуло выражение, напоминавшее солнечный свет, разливающийся по полю. Затем он указал на меня лопаткой.

— Это моя футболка.

— Теперь моя. Я ее выиграла.

— Выиграла, значит?

— Военный трофей, — объявила я, забираясь поудобнее на высокий табурет и устраивая босые ноги на перекладине. — Можешь составить рапорт.

— Так уж и быть, разрешаю, — произнес он, настолько точно изобразив бабушку Айрис, что я громко расхохоталась.

Он поставил передо мной кружку кофе, затем перегнулся через стойку и один раз поцеловал меня. Медленно, со вкусом самого настоящего доброго утра. А потом вернулся к яйцам с таким видом, словно собирался заниматься всем этим каждый день до конца своей жизни.

На кухонной стойке завибрировал мой телефон, которым всю прошедшую ночь никто совершенно непростительным образом не интересовался. Мама. Я внутренне напряглась и открыла сообщение.

Мама: Надеюсь, ты хорошо провела время! Не торопись, солнышко. Захвати домой яиц.