Моя спальня находилась в задней части дома. Когда свет уличного фонаря падал на клен за окном, его ветви отбрасывали тени на противоположную стену, а теперь лунный свет начал серебрить нижнюю часть оконного стекла. Прежде я никогда не обращал на это внимания. Для меня спальня была просто комнатой, где я спал. Аккуратно заправленная кровать, голые стены, лампа, которой я никогда не пользовался. А потом в нее вошла Элизабет Старлинг, держа меня за руку, с целым октябрем в волосах — ароматом холодного воздуха, сидра и того самого шампуня, который я вдыхал всю осень. И внезапно эта комната стала для меня настолько важной, что я напрочь забыл, как обращаться с дверями.

Я захлопнул дверь ногой. Элизабет рассмеялась, не отрываясь от моих губ. Этот тихий, прерывистый смех отозвался во всем моем теле. Она притянула меня к себе, ухватившись за воротник рубашки, а я обхватил ладонями ее лицо. Весь остальной мир перестал существовать, сосредоточившись в одной теплой точке, где соприкасались наши тела…

И тут я почувствовал запах соуса.

Конфорка.

Я оставил кастрюлю на плите, включенной на минимальный нагрев, чтобы соус не остыл на случай, если кому-нибудь захочется добавки. Потому что я из тех мужчин, которые предусматривают даже добавку. И вот теперь женщина уже забралась руками под мою рубашку, а в двух комнатах от нас осталась включенная плита без присмотра. Где-то наверняка существовала версия меня, способная махнуть на это рукой. Но лично я с ней знаком не был.

— Не теряй мысль, — пробормотал я, не отрываясь от ее губ.

Она растерянно моргнула.

— Что?..

— Десять секунд.

Я осторожно поставил ее на ноги, придерживая обеими руками, словно передавал кому-то нечто невероятно хрупкое, и направился по коридору. Мой подчеркнуто спокойный шаг не обманул ни ее, ни меня. Я выключил конфорку, переставил кастрюлю на холодную, погасил свет на кухне, по привычке проверил замок на входной двери и вернулся.

Элизабет сидела на краю моей кровати, прикрыв рот ладонью. Ее плечи тряслись от смеха.

— Ты выключил плиту.

— Соус оставался на подогреве.

— Мы же… — Она обвела рукой последствия катастрофы, которой мы оба подверглись: мой измятый воротник, ее волосы, наполовину выбившиеся из заколок, — и снова расхохоталась, так и не закончив фразу. — Ты прервался ради того, чтобы выключить конфорку! Обожаю! Ты потрясающий! Ты идеальный! Я даже не могу…

— Пожары, — произнес я с остатками достоинства, которого, по правде говоря, уже не осталось, — это совершенно неромантично, Элизабет.

— Ты еще и замок проверил! Я слышала, как щелкнул засов.

— Я… — Уши у меня запылали. Выкрутиться из этой ситуации и сохранить видимость невозмутимости все равно не получилось бы, поэтому я перестал пытаться. — Да. Проверил.

— Тебя не было одиннадцать секунд, и за это время ты успел обеспечить безопасность периметра.

— Привычка. — Я потер затылок, а потом решил сказать правду: — К тому же сегодня впервые в этом доме появилось кое-что, что действительно стоит украсть. Я не собирался рисковать.

Ее смех внезапно стал совсем тихим.

— Иди сюда, — позвала она, протягивая ко мне обе руки в мягком свете лампы. — Немедленно иди сюда, ты, ходячая инструкция по технике безопасности…

Я пересек комнату, склонился над ней и поймал губами остатки ее смеха. В следующее мгновение он зазвучал совсем иначе, а потом мы еще очень долго не произносили ничего такого, что можно было бы занести в служебный рапорт.

Всю жизнь я привык быть сильным. Но в ту ночь впервые от меня не требовали силы ради какой-то цели. Мне впервые позволили просто быть рядом, ощущать на себе ее руки и никуда не торопиться, пока она сама задавала темп. Ощущение было непривычным и одновременно невероятно правильным. Словно я наконец снял тяжелые доспехи, которые носил так долго, что успел забыть, сколько они весят.

Никаких чрезвычайных ситуаций, которые требовалось разрешить. Никого, кого нужно защищать или спасать. Только ее неторопливые, почти благоговейные прикосновения. Кончики ее пальцев скользили по каждому выступу и каждому шраму на моем теле, словно перед ней были драгоценности, а не напоминания о давно пережитых сражениях. Ощущение собственной уязвимости обрушилось на меня с такой силой, что в груди сладко заныло, горло сжалось, а сердце бешено заколотилось.

Впервые мне не нужно было оставаться тем, на кого всегда можно положиться. Тем, кого невозможно сломить. Я мог просто чувствовать. Вздрагивать под ее ладонями, не скрывать желания, написанного у меня на лице. И доверие, с которым я отдавался в ее руки, наполняло меня такой пронзительной нежностью, что окончательно перехватывало дыхание.