Она сказала, что ничего страшного. Сказала, что слишком резко встала, хотя уже час как была на ногах. Пока я вела ее к машине, а сердце колотилось, как у перепуганного кролика, она заявила, что ей нужна не больница, а ужин. И я ответила: «Отличные новости, я привезла буррито. Они там в грязи, на обратном пути заберем», — потому что, оказывается, в чрезвычайных ситуациях я устраиваю комедийные выступления. Полезно знать. Новые сведения о себе.

Я усадила ее на пассажирское сиденье. Пристегнула, словно одного из детей моей сестры Гвен, — у Гвен их трое, и пристегнуть их было задачей из области контактного спорта. Бабушка мне позволила, и это напугало меня сильнее, чем ее неверный шаг, потому что Айрис Старлинг никому ничего не позволяет делать за нее.

Я позвонила маме. Она встретила нас в конце дорожки и села на заднее сиденье, придав лицу то самое спокойное выражение, которое досталось мне в наследство от всех упрямых, твердолобых женщин Старлинг, живших до меня. Я выехала на дорогу к городской больнице Свитбрайера. За холмами садилось красное солнце, словно весь город от чего-то покраснел.

— Вы обе раздуваете из мухи слона, — сказала бабушка. — Мне нужно проверить тыквы. И пчелами еще заняться.

— Тыквы подождут, — ответила мама.

— Я бы за пчел волновалась, — пошутила я. — Они раньше нас все поняли. Ты сама утром сказала. Небось уже профсоюз создают.

Бабушка тихонько рассмеялась и похлопала меня по руке, лежавшей на рычаге переключения передач. Ее ладонь была холодной. После этого я держала обе руки на руле, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

Осень — мое любимое время года. Я всем об этом говорю. Говорю, что дело в запахах, в свете, в сладко-соленом попкорне, и все это правда.

Но вот чего я не рассказываю за кассой: я люблю осень за то, что она доказывает — завершение может быть прекраснее всего, что случилось за год. Все вокруг разом отпускает то, за что держалось, и делает это в золоте.

Просто мне никогда не приходило в голову спросить себя, что это будет значить той осенью, когда я сама еще не готова ничего отпускать.

Глава 2

Мэтт

По утрам в моем доме раздавался всего один звук — шум кофеварки.

Я жил там девять лет. Дом с тремя спальнями на Олдер-стрит: купил задешево, когда банк выставил его за долги, и приводил в порядок по одной комнате, работая в свои выходные, пока все не стало работать, закрываться, защелкиваться и сливать воду как положено. Водостоки были прочищены. Датчики дыма — синхронизированы.

Я выпивал чашку кофе стоя у кухонной стойки, глядя в окно на задний двор, где стриг газон ни для кого, а потом ехал на работу, потому что у меня была смена. На этом все планы заканчивались.

Смена выдалась тихой — как обычно в конце лета. Никаких пробок возле школы, и это радовало; на Мейн-стрит слегка стукнулись бамперами две машины — без пострадавших, просто двое водителей, знакомых лет сорок, хотели, чтобы я рассудил их в споре, который, как выяснилось, начался задолго до столкновения. Еще поступил вызов насчет подозрительной личности на Сидар-стрит, оказавшейся пугалом. Я составил рапорт с невозмутимым видом, потому что миссис Прюитт учила меня в подготовительном классе и я слишком ее уважал, чтобы рассмеяться раньше, чем вернусь в патрульную машину.

Тишина — это хорошо. Тишина означала, что в городе все в порядке. Всю свою службу я старался сохранять в этом городе спокойствие, а большую часть жизни до того — прежде всего в одном его уголке. Теперь за этот уголок можно было не беспокоиться, в городе все было в порядке, я наматывал круги по маршруту, поглядывал в зеркала и в последнее время никак не мог отделаться от ощущения, что стою на посту у здания, из которого все остальные уже съехали.

Раньше таких мыслей у меня не было. Я даже точно знал, когда они появились, — вот что хуже всего, когда тебя учили все замечать. Даже самому себе соврать по-профессиональному не получается.

Все началось двадцать шесть дней назад, на танцполе, с одного вопроса.

Я не собирался думать об этом вопросе. Думать о нем было непродуктивно. Вместо этого я ненадолго, на каждом красном свете, — и решил, что это не считается, — задумывался о том, что уже одиннадцать дней у меня не было повода заехать в Stop & Go в смену Элизабет Старлинг. О тех полсекунды вчера, когда возле кофейного стаканчика ее теплые пальцы коснулись моих. И о том, как она сказала «осень такое делает с людьми», словно это была шутка, понятная только нам двоим.

И о сестре. Я думал о сестре, которая стояла в полуметре от нас, делая вид, что раскладывает жвачку, а потом спросила — с улыбкой, которую я знаю и боюсь с ее шести лет, — есть ли у меня планы на эту осень. Что-нибудь веселое.

Пока шел к выходу, я проверил это слово на все возможные скрытые смыслы. Веселое. Бекка такими вопросами просто так не разбрасывалась. Тут был подтекст, а выражение ее лица ясно говорило: она что-то затевает.