Его сестра Джун была полной его противоположностью: лет двадцати пяти, после нескольких лет вдали от дома снова жила в городе и владела телефоном, который нацеливала на все подряд. Она вела страницу фермы, на которую, к недоумению всех, кому было за сорок, подписалось какое-то ошеломляющее количество людей. Они приходили смотреть на козлят, ускоренные съемки роста тыкв и слушать, как Джун рассказывает о кукурузном лабиринте, словно это срочные новости государственного значения. Она превратила это в настоящую работу — с этой мыслью пока никто толком не освоился — и теперь вела соцсети для половины мелких предприятий города. Но ферма оставалась ее первой любовью и главным источником удачных публикаций. Я не до конца во всем этом разбиралась. Бабушка разбиралась еще меньше, а изображала и вовсе полное непонимание, хотя втайне знала число подписчиков с точностью до сотни. Но заказы, которые приходили благодаря публикациям Джун, приносили настоящие деньги. А в такой год, как этот, я бы позволила ей вести прямой эфир с лечения моих зубных каналов, лишь бы народ смотрел и ставил лайки.

— М-м, — сказала бабушка, что на ее языке означало: «По поводу денег у меня есть свое мнение, и делиться им с тобой я не собираюсь».

Один уголок ее рта дернулся — ближе к улыбке она почти никогда не подходила, разве что признавала таким образом само существование этого явления. Бабушка оглядела свои поля: тыквы на юге, высокий кукурузный лабиринт на востоке, хранивший свои тайны, небольшой участок с рождественскими елками на северном склоне — темно-зеленый, терпеливый, дожидавшийся своего сезона, как и каждый год на моей памяти. За полем диких цветов, где теперь остались в основном семенные головки да поздние лиловые астры, неровным рядом стояли белые ульи.

— Пчелы уже не так хлопочут, — сказала бабушка. — Знают.

— Что знают?

— Что все заканчивается. — Она произнесла это в своей обычной манере, деловито и уверенно, а потом окончательно испортила мне утро, добавив: — Красиво, конечно. В этом весь фокус. — Бабушка всегда так разговаривает. Айрис Старлинг изрекает пророчества за чашкой кофе еще с тех пор, когда меня и на свете не было. — Иди работай, — сказала она. — Опоздаешь.

Вот я и пошла работать — в Stop & Go, который был центром Свитбрайера и географически, и духовно: снаружи бензин, внутри кофе и лотерейные билеты, а на кухне в глубине магазина тетя Донна ежедневно творила чудо в виде буррито на завтрак. Наша семья владела магазином уже три поколения, и потому в зависимости от времени суток я была управляющей, кассиршей, распорядительницей буррито и самым дипломированным с конца психотерапевтом в городе.

Впрочем, Stop & Go был лишь самой заметной частью нашего хозяйства. Уже сто лет Старлинги потихоньку скупали все неприметные предприятия, без которых Свитбрайер не мог обойтись. Сначала и навсегда — ферма, потом магазин, затем прачечная Wash and Fold через два здания от него, где полгорода стирало белье, а весь город перемывал косточки, и наконец, как-то незаметно, все торговые автоматы в округе. Если вы покупали в Свитбрайере газировку — в хозяйственном магазине, поликлинике, спортзале старшей школы, на стоянке для отдыха у шоссе или в больнице в трех километрах отсюда, — вы покупали ее у нас. Бабушка называла это диверсификацией. Тетя Тиффани — маршрутом обслуживания автоматов. А для меня это было причиной, по которой половину детства я провела на пассажирском сиденье фургона, набитого монетами в двадцать пять центов и дешевой колой неизвестных марок. И причиной, по которой я знала изнутри каждое здание в городе: рано или поздно запасы во всех автоматах требовали пополнения, а значит, рано или поздно там появлялся кто-нибудь из Старлингов с грузовой тележкой.

Еще это означало, что, если в Свитбрайере что-нибудь ломалось, оно обычно принадлежало нам, а разбираться с этим иногда приходилось мне.

Когда я толкнула дверь, звякнул колокольчик, и моя сотрудница и подруга детства Бекка подняла глаза от кассы, за которой уже работала.

Вот что нужно знать о Бекке Хартфорд — теперь уже Бекке Барретт: каждый раз, когда кто-нибудь произносил ее новую фамилию, она все еще на мгновение замирала, словно это был подарок, который ей снова и снова позволяли развернуть. Я взяла ее на работу, когда она заново собирала свою жизнь по кусочкам, обитая в трейлере в кемпинге и делая вид, будто у нее все прекрасно. И с тех пор она как-то незаметно перестала быть моей сотрудницей, с которой мы дружили в детстве, и стала одной из моих лучших подруг, которая, чисто технически, еще и значилась в рабочем графике. После свадьбы она предложила уволиться. Я предложила закопать ее за клеткой с газовыми баллонами. Мы сошлись на трех сменах в неделю.

— Ты все-таки это сделала, — сказала она, указывая на мою термокружку.

— Все-таки сделала.

— Первый в сезоне?

— Сейчас, считай, еще лето, Бекка. Я продержалась столько, сколько вообще способен выдержать разумный человек. Есть люди, у которых самообладания меньше, а они целыми государствами управляют.