Мама и тетя Донна вернулись, и настала моя очередь. В палате было сумрачно, аппараты деликатно попискивали. И вот чего вам не говорят о самом сильном человеке в семье: больничная кровать умеет показывать фокусы. Она взяла мою бабушку — женщину, которая всю жизнь никому не давала спуску и вытянула ферму через все невзгоды, — и впервые на моей памяти превратила ее в кого-то, кого мог унести ветер.

Потом бабушка открыла глаза и сказала:

— Если Тиффани перенесла мою запись к парикмахеру, прошу занести в протокол: я возражаю. Со мной все хорошо, черт побери. Пара таблеток — и я снова у своих пчел.

И фокус сработал в обратную сторону: передо мной опять была Айрис Старлинг, подключенная к трем аппаратам и командующая всей палатой.

Я села на край кровати и взяла ее за руку.

— Тиффани рассказала тебе о ноябре, — сказала она.

Это был не вопрос. Глаза у нее были закрыты, но Айрис Старлинг не нужны глаза, чтобы видеть, что происходит в ее семье.

— Тиффани не нужно было мне ничего рассказывать, бабушка. Я умею понимать, что происходит, даже когда все молчат. А что происходит у нас, понимаю еще с июня. — Я прижала ее ладонь к щеке. — Эй. Послушай. Вот что будет дальше. Ты будешь лежать здесь и скучать: предписание врача, у меня есть в письменном виде. А я проведу фестиваль. Весь, от входных билетов до бала, от «Мистера Тыквы» до пирогов с сидром. Такого праздника эта ферма еще не видела, и мы соберем всю сумму, которая нужна к ноябрю. До последнего цента, и еще останется на крышу амбара. А когда все выплатим, напишем с тобой на какой-нибудь бумажке «ОПЛАЧЕНО», сложим из нее самолетик и запустим с веранды. — Почему-то захотелось заплакать, но я сдержалась. — Фестиваль принесет рекордную выручку. Обещаю.

И моя бабушка, лежавшая на спине в больничной сорочке, подключенная к трем аппаратам, подняла на меня проницательный взгляд — взгляд человека, который большую часть столетия учился понимать погоду и внучек, — и сказала:

— Не этого обещания я от тебя хочу.

— Конечно этого, — сказала я. — Отличное обещание. Я его у торгового автомата репетировала.

— Элизабет. — Она медленно провела большим пальцем по моим костяшкам, один раз, как раньше проводила по персикам, проверяя, нет ли вмятин.

— Там даже бумажный самолетик есть. Обещания с бумажными самолетиками имеют обязательную силу. Таково договорное право.

Бабушка еще немного посмотрела на меня — так, как смотрит на поле в августе, словно уже видит будущий урожай и спорить с ней бессмысленно, — потом вздохнула, похлопала меня по руке и позволила отшутиться. Лишь гораздо позже я поняла: это вовсе не означало, что она приняла мое обещание.

— Езжай домой, — сказала она. — И, Элизабет… — Аппараты пищали терпеливо и размеренно: единственный звук в сумрачной палате. — Пчел нужно проверить. Возьми кого-нибудь с собой. Это работа не для одного человека.

— Я умею проверять пчел, бабушка.

— Знаю, что умеешь, — сказала она и закрыла глаза. А я постояла еще секунду со странным и очень сильным ощущением, что мы только что вели два совершенно разных разговора и в обоих она одержала верх.

Я повезла маму домой, а Гвен всю дорогу ехала следом, словно сопровождение. У фермы мы свернули, а ее задние огни поплыли дальше, к городу. Мы вышли из машины и остановились на холоде, на гравии между двумя домами. Большой дом был темным. В нашем светилось одно окно — кухонное. Незакрепленный угол брезента на амбаре приподнялся, опустился, снова приподнялся. Бесстыдник.

Фестиваль состоится. Выручка будет рекордной. Ферма останется нашей.

Глава 4

Мэтт

К четвергу клены на гребне холма над фермой стали цвета вспыхнувшей спички, а у меня созрел план, как избавиться от проблемы еще до обеда. План был прост. Праздник урожая целиком и полностью проводила ферма Старлингов — так было всегда, уже сто лет: на своей земле, своими силами. Я позвонил в их контору, без особого удовольствия, уточнил порядок и выяснил, что для отказа от участия в конкурсе нужно приехать туда лично и заполнить бланк. Приеду, подпишу, и вопрос с «Мистером Тыквой» закроется, как ящик стола. Бекка расстроится. Но переживет.

Я несколько дней все обдумывал. Нет, ни за что. Я — на конкурсе. Нет. Этого не будет. Итак. Ферма. Бланк. До обеда. Проблема решена.

Стоило догадаться, что утро уже проиграно, как только я припарковался и увидел фермерскую лавку. Она работала как обычно: сидр, мед, очередь у кассы. Но стол у двери, где лежали бумаги по фестивалю, был совершенно пуст, а на месте бланков скотчем приклеили листок с надписью, сделанной почерком, который я узнал бы где угодно по тысяче кассовых чеков: «ШТАБ ФЕСТИВАЛЯ В БОЛЬШОМ ДОМЕ. ИДИТЕ ВДОЛЬ ТЫКВ». Рядом — стрелка, а ниже, помельче: «ДА, ОФИЦЕР ХАРТФОРД, ВАС ЭТО ТОЖЕ КАСАЕТСЯ». Я какое-то время постоял, глядя на свое имя на объявлении. Потом пошел вдоль тыкв.