Гвен обнимает, как мама, организует, как Тиффани, а выглядит, как все мы: рыжевато-каштановые волосы, веснушки и характер при ней. Из всех Старлинг замужем, кроме бабушки, побывала только она, поэтому у нее была другая фамилия и трое детей с той же фамилией. К этому прилагался еще и развод, о котором в семье не говорили вообще никогда, если Гвен не заговаривала первой. Вместе с мамой она занималась всей бумажной стороной нашего хозяйства: мама вела бухгалтерию — настоящие учетные книги, зарплатные ведомости и расчеты от руки, которым доверяла больше, чем любой машине, — а Гвен брала на себя все остальное: счета, заказы, звонки поставщикам и сотню мелких пожаров в день, которыми обеспечивали их ферма, магазин, прачечная и торговые автоматы. И со всем этим она справлялась из тесного кабинета при фермерской лавке, где под ногами вертелся то один ребенок, то все трое, если они не были в школе или у отца. Вдвоем они не давали цифрам превратиться в хаос. А значит, Гвен и мама до доллара знали настоящую глубину финансовой ямы, в которой оказалась ферма, — той самой, вокруг которой мы все ходили кругами целое лето.

— У нее закружилась голова на тыквенном поле. Всю дорогу разговаривала. К парковке уже начала ворчать. — Остальное я выдавала скупо. — Ее быстро увезли на осмотр. Сейчас обследуют.

— Хорошо, — сказала Гвен, сжала мою руку и больше не отпускала. Зал ожидания гудел. Донна протянула буррито совершенно незнакомому мужчине через два ряда от нас, который ждал своих новостей, и он принял его обеими руками, словно за все утро никто еще не протянул ему ничего теплого.

Врач вышла пару часов спустя. Молодая, усталая, с добрым взглядом. И сделала то, что делают хорошие врачи: начала с главного.

— Ее состояние стабильно, и она уже высказывает моим медсестрам свое мнение о настройках термостата.

По всему нашему ряду словно прокатилась волна, смыв напряжение. Потом последовало остальное, в осторожных выражениях. У бабушки сбился сердечный ритм — мерцательная аритмия, как назвала это врач. В ее возрасте такое бывает нередко: скорее предупредительный сигнал, чем удар. Не инфаркт. Ничего не разорвалось и не закупорилось. Сердце просто на какое-то время сбилось с ритма. Теперь нужны были лекарства, чтобы выровнять его и разжижить кровь, наблюдение в течение ночи и, возможно, еще одного дня, а потом — то, чего никому из нас не захочется от нее добиваться. Покой. Настоящий покой.

— Наша цель — чтобы ей было скучно, — сказала врач. — Лекарства сделают свое дело. Ее задача — им не мешать, а это, судя по нашему знакомству сегодня утром, может оказаться самым сложным.

И мы все переглянулись, потому что Айрис Старлинг не скучала со времен изобретения трактора.

К ней пускали по двое. Первыми пошли мама и Донна. И пока они были там, наконец прозвучало то, о чем мы все молчали, — как всегда и бывает с семейными делами: не вовремя, не в том месте, потому что подходящего все равно не найдется. Блокнот Тиффани был открыт на странице с записями о бабушкиной госпитализации, и где-то между данными страхового полиса и списком лекарств ее ручка замерла, а сама она сказала, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всем сразу:

— Нам нужно поговорить о ноябре.

Никто не сделал вид, будто не понимает, о чем речь.

Мы все знали. Платежи по кредиту на оборудование — систему полива и подержанный трактор, благодаря которому Джонас мог работать и поддерживать на плаву наше хозяйство, — просрочены еще с весны. Крыша амбара после июньской бури так и стояла без ремонта: страховая выплатила сумму, которой не хватило бы покрыть даже собачью будку, жалоба на их решение сгинула в какой-то папке, а брезент при каждом порыве ветра исполнял свой медленный стриптиз. Банк требовал погасить просрочку к десятому ноября, иначе обещал начать «меры по взысканию» — самое страшное словосочетание на свете, когда оно набрано учтивым банковским шрифтом без засечек.

Праздник урожая заканчивался в последние выходные октября, поэтому вся надежда была на фестиваль. С тех пор как листья начали менять цвет, именно к этому негласно сводились все тихие разговоры на кухне. Ничего нового. И едва ли не это было хуже всего. Мы неделями тащили эту тяжесть, и каждая втайне была уверена, что ей достался самый тяжелый край. Теперь она лежала перед нами под светом люминесцентных ламп, пока за двойными дверями находился любимый нами человек, и оттого, что мы все о ней знали, легче она не стала.

— Значит, фестиваль, — сказала я. — В этом году его провожу я. Придется сотворить чудо.

— Мы с самого начала рассчитывали на фестиваль, — тихо сказала Тиффани. — Входные билеты, кукурузный лабиринт, лавка, конкурс «Мистер Тыква» и билеты на Бал урожая. Если год будет удачным, покроем все необходимое. Если очень удачным — еще и на крышу останется. — Она сняла с головы очки и протерла их краем рубашки: так Тиффани плакала. — Бабушка не хотела, чтобы все это легло только на тебя, Элизабет. Сказала, ты себя сожжешь, лишь бы бухгалтерские книги не замерзли.

— Какая нелепость, — сказала я. — Я бы ни за что ничего не подожгла в пожароопасный сезон.

Никто не засмеялся, и вполне справедливо. Гвен положила ладонь мне на затылок, и мы сидели — женщины Старлинг, за вычетом двоих, — на самых неудобных стульях в Орегоне, пока в беззвучном телевизоре ремонтировали кухню кому-то, у кого, насколько нам известно, не было никаких проблем.