Несмотря на поздний час, в Большом доме горел свет: все окна первого этажа ярко выделялись на фоне темных полей. Так светятся дома, в которых никто не может уснуть. В маленьком доме у тыквенного поля светилось только одно окно — кухонное.

Я сбавил скорость. Не остановился. Причин останавливаться не было.

Но там, где заканчивалась ограда фермы, поле диких цветов серело в свете фар, а ульи стояли неровным рядом, я в последний раз взглянул в зеркало заднего вида. Все на месте.

Глава 3

Элизабет

Больничные залы ожидания проектируют люди, которым никогда ничего не приходилось ждать.

Я это знаю, потому что провела четыре часа в зале ожидания городской больницы Свитбрайера, изучая его так, словно потом предстояло сдавать экзамен. Стулья скреплены в ряды, чтобы нельзя было сдвинуть их в кружок; телевизор под потолком в углу беззвучно показывает передачи о ремонте домов, у владельцев которых сейчас в жизни все прекрасно; торговый автомат гудит в нише, дожидаясь, когда я куплю следующую дозу кофеина… Это был наш автомат. Ну конечно. Я бы где угодно узнала эту модель: сто раз его пополняла, маршрут по вестибюлям, второй вторник месяца. И было что-то почти невыносимое в том, чтобы стоять в больнице, ждать новостей о бабушке и знать, что рядом один из наших автоматов — исправно гудит, доверху заполненный, выполняет свою маленькую работу по-старлинговски: всегда на месте, если кому-то понадобится.

— В автомате есть «Кул Ранч», — доложила я, снова опускаясь на стул рядом с мамой. — Только ряд заело. Пачка так и висит. Балансирует на краю спирали.

— М-м, — отозвалась мама: то же бабушкино «м-м», только поколением младше и чуть мягче. На колене у нее стоял нетронутый кофе, взгляд был прикован к двойным дверям, за которыми увезли ее мать, а на лице застыло напускное спокойствие — в нашей семье мы придавали лицам это выражение друг для друга, словно пользовались одним на всех инструментом.

Бабушку увезли быстро — быстрее, чем мне хотелось. Так быстро бывает, когда медсестра в приемном отделении с первого взгляда замечает что-то тревожное. А потом двери закрылись.

Поэтому я продолжала говорить, мама отвечала «м-м», а в течение часа начала подтягиваться родня. Потому что у нашей семьи есть еще одна особенность: плохие новости распространяются со скоростью тети Донны.

Она первой вошла в раздвижные двери, в кухонном фартуке из Stop & Go, а значит, бросила утреннюю готовку на полпути, и с сумкой-холодильником в руках. Причем сумка-холодильник заслуживала отдельного внимания. Мою бабушку срочно увезли в больницу, никто не знал, чем все кончится, а Донна собрала сумку-холодильник. Донна — средняя из сестер Старлинг, и ее представление о катастрофе сводится к тому, что от нее люди хотят есть, а кто-то должен быть к этому готов. Она молча обняла маму, поцеловала меня в макушку и принялась раскладывать еду на прикрученных к полу стульях, словно просто забронировала зал ожидания для застолья.

Тетя Тиффани прибыла на четыре минуты позже, что наверняка ее раздражало: она любила быть первой. Тиффани была младшей из трех сестер: Донна тебя кормила, Тиффани — распределяла по местам. Она вошла, уже разговаривая по телефону, с блокнотом под мышкой и очками для чтения, которые вечно красовались у нее на голове, словно диадема. Пока пересекала зал, успела договориться, кто подменит их утром в фермерской лавке, перенести бабушкину запись к парикмахеру и произнести: «Нет, на следующей неделе подойдет, у нас тут человек в больнице, Кэрол» — тем голосом, каким разговаривала со школьным советом.

Тиффани ведала логистикой всей семьи: графиком работы фермерской лавки, маршрутом обслуживания автоматов, поставщиками и, неофициально, жизнью всех, до кого могла дозвониться. Ее дочь Делайла — шестнадцатилетняя и единственная моя настоящая ученица в искусстве сарказма — уже прислала мне четыре сообщения, предлагая прогулять школу и в одиночку продавать билеты в кукурузный лабиринт. С каждым сообщением формулировки становились все больше похожи на пункты договора. Ее младший брат Бо прислал один рисунок: машину скорой помощи с надписью «выздоравлевай». С ошибкой. Идеально. Я преуменьшила серьезность бабушкиного состояния, чтобы они не паниковали. Если понадобится, потом попаникуем все вместе.

А следом пришла Гвен, моя сестра, с мокрыми волосами: когда я позвонила, она была в душе.

— Что мы знаем? — спросила Гвен, садясь с другой стороны от меня и без всяких церемоний беря меня за руку.