— Ты само воплощение выдержки. — Она закончила пробивать покупки Саймону Холлоуэю, двоюродному брату Ливая и владельцу паба «У Холлоуэя» на Мейн-стрит. Каждое утро Саймон покупал протеиновый батончик, чтобы уравновесить буррито, за которым приходил в десять. Эту систему учета он использовал уже много лет, и все мы слишком ее уважали, чтобы устраивать проверку. Выйдя замуж за Барретта, Бекка приобрела около сорока новых родственников, и добрая дюжина из них успевала заглянуть в мой магазин еще до полудня. — Как твоя бабушка?

— Встала раньше, чем туман рассеялся, сердится на брезент.

На секунду лицо Бекки приобрело до глупости умиленное выражение — теперь такое случалось примерно раз в час, — но затем она опомнилась и посмотрела на меня совсем иначе. Так смотрит женщина, которая что-то обдумывает, а возможно, и замышляет. И судя по тому, как она отвела глаза, мне бы это точно не понравилось.

Я слишком давно ее знала.

— Что?

— Ничего. — Она прошла вдоль прилавка и поправила выкладку, которая в этом совершенно не нуждалась.

— Бекка.

— Да ничего. — Она принялась пополнять запас жвачки с напускной деловитостью человека, который якобы ничего не затевает у меня за спиной. — Просто думала о Празднике урожая. Знаешь ведь, что прием заявок на конкурс заканчивается в пятницу?

— Знаю, конечно. В этом году я организую весь фестиваль. Моя очередь. Бланки заявок у меня в машине, на кухне, а один каким-то образом оказался даже в душе.

— М-м, — протянула Бекка так похоже на мою бабушку, что я прищурилась и уставилась на нее с подозрением. — И кто уже записался на «Мистера Тыкву»?

— Все знакомые лица. Дейл из продуктового, как обычно. Еще брат твоего мужа записался, потому что Леви взял его на слабо, и с тех пор уже приступил к тренировкам. На прошлой неделе заходил спросить, есть ли утвержденный стандарт пирога для конкурса по их поеданию. Бекка, он настроен серьезно. Нам всем пора бояться. — Я прищурилась еще сильнее, так что глаза почти закрылись. — А что?

— Ничего. — Она улыбнулась лотерейным билетам. — Совершенно ничего.

— Ну да, конечно. Я за тобой слежу. — Я заметила ее заговорщицкую улыбочку, но ничего не предприняла, потому что начался наплыв покупателей за буррито, а женщина не может успеть все.

Утро быстро набрало обороты. Буррито тети Донны раскупили еще задолго до полудня. Один турист спросил, местный ли мед на прилавке, и я с удовольствием ответила: «Смотря что вы считаете местным. Полтора километра подойдут?» Это никогда не надоедало: мед в банках был с нашей собственной пасеки, а на этикетках бабушкиным почерком было выведено «Мед „Старлинг“ из Свитбрайера». В это время года мы выставляли нашу осеннюю новинку — мед с тыквенными пряностями. Обычный мед, настоянный на тех самых пряностях, которые сейчас подрывали мою силу воли в виде латте. Его уже дважды раскупали подчистую, потому что осень странно действует на людей, и я тому яркий пример.

Около полудня ко второй колонке подъехала патрульная машина полиции Свитбрайера, и вся моя нервная система выдала реакцию, которую я отказывалась с ней обсуждать со свадьбы Ливая и Бекки и нашего с Мэттом танца.

Я не видела Мэтта Хартфорда полторы недели. Не то чтобы считала: когда целый день стоишь за кассой с прекрасным видом на парковку, подсчеты как-то ведутся сами. Полторы недели с тех пор, как его патрульная машина проехала по Мейн-стрит, пока я переворачивала табличку на двери. Несколько недель со свадьбы — с того вечера, когда я конфисковала у него теплое пиво и заставила со мной танцевать, когда его ладонь легла мне на талию, словно именно там ей и было предписано находиться, когда я задала вопрос, который задавать совершенно не имела права, и увидела, как за его взглядом что-то приоткрылось, пока он обдумывал ответ.

Чего хочет Мэтт Хартфорд?

Я рассчитывала на шутливую перепалку, а задела что-то другое. И сразу поняла, что попала в больное место, потому что сама с детства делала ровно то же, что он в ту паузу: убирала слишком личный вопрос подальше, туда, где он не мог причинить боль. Рыбак рыбака, офицер Хартфорд.

А потом я ушла, записав за ним должок, потому что так я и поступаю. Шучу до тех пор, пока дело не коснется чего-то важного, — и тут начинаю шутить еще усерднее.

Дверь патрульной машины открылась. Он вышел, и за время нашей разлуки ничуть не перестал быть высоким красавцем-брюнетом, что я сочла крайне невнимательным с его стороны.