Он стоял у раковины. Я подошла сзади, обняла его за широкую, теплую спину и прижалась лицом между лопаток. Он замер, а затем накрыл наши сцепленные руки своей мокрой ладонью и крепко прижал к себе. Ни один из нас ничего не стал объяснять. А вода продолжала течь.

— Привет, — наконец произнес он с легкой хрипотцой в голосе, явно забавляясь происходящим.

— Привет. Я помогаю тебе мыть посуду.

— Так вот что это такое?

— Я вообще чрезвычайно полезная.

Мы помыли посуду. Казалось бы, разве стоит хранить в памяти настолько обыденное занятие? Но я уже знала, что буду помнить этот момент до конца жизни. Он мыл, я вытирала, наши бедра то и дело сталкивались. Из окна над раковиной открывался вид на задний двор: темный, аккуратно подстриженный и совершенно пустой, если не считать небольшого огорода в стороне. Я посмотрела на него и вспомнила о тыкве, которую собиралась тайком подбросить на крыльцо.

На кухне было тепло. Радио, которое Мэтт включил совсем тихо, играло какую-то нежную, медленную мелодию. Я была настолько счастлива, что это чувство напоминало затаенное дыхание в предвкушении чего-то невероятного.

Он закрыл кран. И в наступившей тишине на мгновение застыл, медленно вытирая руки полотенцем, словно принимал какое-то решение.

Я видела, как он его принимает.

— Спроси меня, — произнес он.

— О чем?

— Ты знаешь.

Он повернулся ко мне и прислонился к кухонной стойке, скрестив руки на груди. Все его внимание, спокойное и сосредоточенное, теперь было обращено исключительно на меня. Между нами оставались лишь кухонное полотенце да каких-то тридцать сантиметров воздуха, который вдруг стал подозрительно горячим.

— Однажды ты уже спрашивала меня. На свадьбе. Шампанское, перила крыльца, твои распущенные волосы. Точно такие же, как сейчас. Ты задала вопрос так, словно просто поддерживала светскую беседу, а потом вернулась в дом и оставила меня на том крыльце совершенно разбитым. Потому что я стоял там и вдруг понял, что мне нечего ответить. Вообще ничего. Прожил целую жизнь и не смог назвать ни единой вещи, которой по-настоящему хотел бы.

Он сжал челюсти.

— С того самого вечера, когда ты задала этот вопрос, Элизабет, я постоянно о нем думаю. Спроси меня еще раз.

На кухне стало очень тихо. Музыка едва слышно продолжала играть, а я положила кухонное полотенце на стойку и задала ему тот самый вопрос.

— Чего ты хочешь, Мэтт?

— Тебя.

Ни секунды колебаний. Он произнес это слово прежде, чем я успела закончить вопрос.

— Тебя. Вот мой ответ. Теперь я его знаю.

Он разомкнул руки и медленно преодолел разделявшие нас тридцать сантиметров, предоставляя мне достаточно времени, чтобы отступить. Но я не собиралась этого делать. Его ладони поднялись и обхватили мое лицо.

— Я хочу тебя.

Большой палец нежно скользнул по моей скуле, а его голос стал ниже, одновременно хриплым и удивительно уверенным.

— Ты первое, чего я когда-либо захотел исключительно для себя. И, как выяснилось, хочу настолько сильно, что едва способен соображать.

— Мэтт…

Мои ладони уже лежали на его груди, а под одной из них сердце колотилось словно сумасшедшее.

— Это самый лучший ответ. Десять из десяти.

— У меня было время потренироваться.

— Хочешь узнать, чего хочу я?

Его взгляд потемнел.

— Да.

Я приподнялась на цыпочки и ответила ему, не произнеся ни единого слова.

Из его груди вырвался низкий звук, а в следующее мгновение его руки уже обнимали меня. Не прошло и пары секунд, как наш поцелуй из теплого и нежного превратился в нечто гораздо более серьезное. Его пальцы зарылись в мои волосы, мои руки добрались до нижнего края той самой возмутительной серой рубашки. Сначала я почувствовала кухонную стойку за спиной, а в следующую секунду она исчезла, потому что Мэтт с легкостью оторвал меня от пола. Я обвила его руками и ногами, прижимаясь всем телом. Поначалу мы еще умудрялись смеяться между поцелуями, но очень скоро нам стало совершенно не до смеха.

Он медленно и уверенно понес меня по коридору, продолжая целовать. Мимо гостевой спальни с уютно горевшей лампой, мимо пустых стен, которые мне уже так хотелось чем-нибудь украсить. До самой последней двери, распахнутой в темную комнату, где я никогда прежде не бывала.

И там он остановился.

Бережно опустил меня на пол и отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Мы оба тяжело дышали, словно только что пробежали полтора километра. Он ничего не произнес, лишь задал безмолвный вопрос взглядом и протянул мне руку раскрытой ладонью вверх.

Приглашение.

Дверь, которую он держал открытой для меня.

— Да, — прошептала я, вкладывая свою ладонь в его.

И мы вместе переступили порог.

Глава 22

Мэтт

Ее ладонь была маленькой и холодной, и мне вдруг показалось, что согреть ее — первая задача, которая ждет меня в нашей совместной жизни. Это была последняя связная мысль, на которую я оказался способен в ближайшее время.