Пятница совершенно не торопилась наступать. Два вечера подряд я дежурила у входа в кукурузный лабиринт, дважды пополняла запасы на прилавке с сидром и вовсе не думала о нем каждую свободную секунду. Но если вы в это поверили, у меня как раз найдется для вас один кукурузный лабиринт на продажу.

К вечеру пятницы я успела примерить зеленый свитер с тремя разными комплектами одежды, распустить волосы, собрать их обратно и снова распустить, руководствуясь железной логикой: мужчина, который обращает внимание на свитер, непременно заметит и прическу. Перед зеркалом я провела больше времени, чем когда-либо со школьного выпускного.

Он собирался готовить для меня. Мэтт Хартфорд, мужчина, который гладит даже свои фланелевые рубашки, прямо сейчас стоял у плиты и готовил свое загадочное фирменное блюдо специально для меня. И этот образ — его руки, его сосредоточенность, все его внимание, направленное исключительно на то, чтобы накормить меня, — всю неделю совершенно не давал мне сосредоточиться на чем-либо другом.

Когда вечером в пятницу я спустилась по лестнице с распущенными волосами, мама даже не подняла головы от кроссворда. Хотя за весь октябрь это был лишь второй случай, когда я решилась выйти из дома с распущенными волосами. Она невозмутимо вписала очередное слово и произнесла:

— Ради меня можешь домой не торопиться.

А когда я уже закрывала за собой входную дверь, сладким голосом добавила:

— И не забывай о безопасности!

В результате всю дорогу до города я ехала с пылающим лицом.

В конце октября Свитбрайер отдается осени без остатка. Каждое крыльцо на Олдер-стрит украшали хризантемы, скелеты и тюки соломы, к фонарным столбам были привязаны кукурузные стебли, а на клене возле дома Холлоуэев висело фанерное привидение, которое пугало меня каждый год с тех самых пор, как они начали его вывешивать. Вся улица с наступлением ранних сумерек светилась оранжевыми и янтарными огнями.

А потом я увидела дом Мэтта. Узнала бы его и без адреса. Белый, квадратный, аккуратный, с газоном, подстриженным настолько ровными полосами, что их можно было проверять строительным уровнем. Посреди всего этого праздничного осеннего великолепия дом выглядел как мужчина в безупречно выглаженной форме, случайно оказавшийся на костюмированной вечеринке. Ни единой тыквы. Ни единого листочка на траве. И это в городе, который в октябре утопает в опавшей листве! Я на несколько секунд задержалась у обочины, разглядывая дом с широкой улыбкой. Ну разумеется! Это же Мэтт в чистом виде. Если бы передо мной выстроили все дома Свитбрайера и предложили угадать, какой из них принадлежит ему, я указала бы на этот еще до того, как прозвучал бы вопрос.

Впрочем, ситуацию с его крыльцом я собиралась исправить. Этот мужчина обзаведется тыквой, хочет он того или нет. Возможно, даже тремя или четырьмя.

Он открыл дверь прежде, чем я успела постучать, и я мгновенно забыла заранее приготовленную приветственную фразу.

До этого момента я видела Мэтта Хартфорда исключительно в форме или фланелевой рубашке. И оба варианта меня более чем устраивали. Откровенно говоря, их было вполне достаточно. Но никто не подготовил меня к встрече с домашним Мэттом, у которого выходной. Джинсы, босые ноги и серая рубашка с застежкой на нескольких пуговицах, для ношения которой следовало бы выдавать специальное разрешение. Рукава закатаны до локтей, предплечья выставлены на всеобщее обозрение, а через одно плечо перекинуто кухонное полотенце. Самый сексуальный повар на свете. За его спиной горел теплый свет, а из дома доносился аромат чеснока и тушеных помидоров, окутывая его словно приветственный коврик, сотканный из спагетти. Он готовил для меня. Стоял в дверном проеме с закатанными рукавами, окруженный ароматами ужина, который приготовил специально для меня, и где-то глубоко внутри у меня все сладко сжалось, а внутренний голос с предельной ясностью сообщил: О нет. Ну все, теперь мы влипли…

— Ты на меня пялишься, — заметил он с нескрываемым удовольствием.

— Ты босиком, — сообщила я, словно это хоть что-нибудь объясняло.

Он рассмеялся и, взяв меня за обе руки, потянул в дом, подальше от холода.

— И рукава у тебя закатаны. А руки… И пахнет здесь так вкусно. Тебе нужны тыквы. И ты слишком часто сгребаешь листья с газона…

Он тихонько рассмеялся.

— Заходи уже.

Внутри оказалось настолько чисто, что я остановилась, едва успев сделать два шага от порога.

— Мэтт, — выдохнула я, оглядываясь.

— Элизабет.

— Да здесь можно операции проводить!

— Нельзя. — Он подошел ко мне сзади, совсем близко, и вместо того, чтобы дождаться, пока я самостоятельно сниму пальто, взялся за воротник и принялся медленно, осторожно стягивать его с моих плеч. Тыльные стороны его пальцев скользнули по моей шее. — Ты бы заляпала все столешницы. Я видел твою кладовую.