— Мне очень страшно, мам. Он ведь… — Мой голос вдруг предательски дрогнул, совершенно без моего разрешения. — Он хороший. Такой невероятно хороший. И он видит меня. Не ту Элизабет, которую я показываю окружающим, а настоящую. И даже не пытается отвернуться. А я все жду какого-нибудь подвоха. Все жду, когда выяснится, какую цену мне придется за это заплатить и когда наконец предъявят счет. Потому что, судя по моему опыту, счет предъявляют всегда. — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, но это совершенно не помогло. — Люди остаются рядом с веселой девчонкой. С ней легко. А потом эта веселая девчонка устает. И вот тогда выясняется, как долго они на самом деле собирались оставаться.

— Ох, моя хорошая…

— А я не знаю, как можно настолько сильно чего-то хотеть и пережить потерю, если однажды это отнимут, — продолжила я. — Я никогда не позволяла себе это выяснить. Всю свою жизнь выстраивала так, чтобы мне никогда не пришлось через подобное проходить. И вот, несмотря ни на что, я оказалась именно здесь.

Мама поднялась из-за стола, пересела на соседний стул, заключила меня в объятия и крепко прижала к себе. Не просто похлопала по спине и не стала утешать дежурными словами. Она позволила мне полностью опереться на нее, словно половину моей жизни только и ждала, когда я наконец ей это позволю. И я почувствовала, какой сильной она по-прежнему оставалась. Моя мама. Надежная, непоколебимая, полная той тихой, яростной решимости, с которой всю жизнь боролась за то, чтобы наша семья держалась на плаву. И что-то у меня внутри, что было мучительно сжато столько времени, сколько я себя помнила, вдруг наконец отпустило. Я разрыдалась у нее на плече, совсем как маленькая девочка.

— Ну вот, — прошептала она мне в волосы, обнимая еще крепче. — Вот и моя девочка. Я держу тебя. Я всегда тебя держала. — Она прижалась щекой к моей макушке. — А теперь послушай меня внимательно. Я не могу обещать, что все сложится именно так, как тебе хочется. Никто и никому не может этого обещать. А если бы я попыталась, ты сразу поняла бы, что я вру, и больше никогда не поверила бы ни единому моему слову. — Она принялась слегка покачивать меня из стороны в сторону. — Но одно я могу тебе сказать совершенно точно, детка. Ты уже влюбилась. И довольно давно. Теперь тебе осталось решить только одно: будешь ты наслаждаться своим счастьем или проведешь все это время в ожидании, когда случится что-нибудь плохое. И я бы отдала абсолютно все на свете, лишь бы увидеть, как ты позволяешь себе быть счастливой.

Так я и осталась сидеть в маминых объятиях, в мягком свете лампы, позволяя ей обнимать меня дольше, чем позволяла кому-либо с самого детства. Ее кардиган пах знакомыми духами, чаем и холодным воздухом, принесенным с полей. Постепенно мое дыхание замедлилось, подстраиваясь под ее дыхание. Какой-то древний, до боли знакомый ритм, который мое тело помнило еще с тех времен, когда я даже не умела выражать свои чувства словами. В какой-то момент я перестала плакать, сама того не заметив, но ни одна из нас так и не разжала объятий.

За окном, на темной ступеньке крыльца, светилась тыква Мэтта. Ее озорная ухмылка была обращена к ферме, словно она твердо намеревалась простоять на страже всю ночь.

И тогда во мне вдруг поднялось чувство, удивительно похожее на горе. Казалось бы, откуда ему взяться, когда меня так крепко обнимали и я чувствовала себя в такой безопасности? Но, возможно, в этом был свой смысл. Возможно, сначала нужно согреться, чтобы наконец понять, как долго ты мерзла.

Я мерзла годами. Называла это силой, носила ее словно пальто и страшно гордилась тем, как хорошо оно на мне сидит.

Мама продолжала слегка покачивать меня, напевая себе под нос какую-то бесхитростную мелодию. А я наконец позволила теплу проникнуть внутрь. До самого сердца. До самых давних, самых бесчувственных уголков души, которые, казалось, давно уже ничего не способны ощущать.

И впервые за долгие годы лед внутри меня начал таять.

Глава 21

Элизабет

На следующее утро после конкурса резных тыкв в Stop & Go пахло кофе, фирменными буррито Донны с зеленым чили и холодом, который проникал внутрь каждый раз, когда открывалась дверь. Я обслуживала первых покупателей, поспав всего четыре часа и успев столько раз мысленно прокрутить вчерашний поцелуй на крыльце, что воображаемая пленка наверняка уже протерлась до дыр.

Стоял тот самый предрассветный час, когда все вокруг еще окутано синеватой темнотой, а солнце никак не решится окончательно проснуться. Рабочие с лесопилки заходили наполнить свои термосы кофе. Джун забежала за горячим какао и одарила меня настолько многозначительным взглядом, что я действительно покраснела и даже начала запинаться. А потом, точно по расписанию, мимо бензоколонок проехала патрульная машина. Ее фары скользнули по витрине с сидром, и в дверях моего магазина появился Мэтт Хартфорд. В полной служебной форме и совершенно без намерения что-либо покупать.