А Мэтт забрал свою тыкву со стола победителей, сунул ее под мышку, словно мяч для американского футбола, и спросил:

— Проводить тебя домой?

Мой дом находился всего в трехстах шестидесяти метрах от фестивальной площадки. И он прекрасно об этом знал. Я посмотрела на мужчину, который предлагал проводить меня через мою собственную семейную ферму, словно нам предстояло преодолеть огромное расстояние. Словно на самом деле он просил подарить ему целый вечер.

И я согласилась.

Мы шли вдоль темных кукурузных рядов. Морозный воздух щипал уши, слева на ветру шелестела сухая кукуруза, а гора Худ все еще удерживала на своих вершинах последние отблески серого вечернего света. Мы никуда не торопились. Мэтт рассказал, что Розмари потребовала от Джун пересчитать голоса. Джун показала ей результаты на телефоне, после чего Розмари объявила, что телефон подкуплен. Я сообщила ему, что Эгги выиграла на его тыкве достаточно денег, чтобы обеспечить весь кружок вязания пряжей до самой весны. Где-то посреди темноты наши руки сами нашли друг друга, словно мы оба совершенно не задумывались об этом. Его пальцы были холодными, мои еще холоднее, поэтому он спрятал наши сцепленные руки в карман своей куртки. Так мы и преодолели оставшуюся часть пути, словно участвовали в беге на трех ногах: смеялись, то и дело сталкивались плечами и совершенно никуда не спешили.

У ступенек крыльца он остановился и на мгновение задумчиво посмотрел на темную веранду. Затем присел, поставил тыкву на верхнюю ступеньку, аккуратно пристроив ее в углу, куда падал свет из кухонного окна, достал из кармана коробок спичек и, прикрыв пламя ладонью, зажег свечу внутри.

Кривоватая рожица ожила, засияв золотистым, мерцающим светом. Приподнятые уголки глаз придавали ей восторженный вид, а широкая ухмылка была обращена к темным кукурузным рядам. Казалось, тыква только что узнала самую замечательную новость в своей жизни.

— Вот так, — произнес он, выпрямляясь и отряхивая ладони. Мужчина, успешно завершивший очередную работу.

— Значит, теперь это моя тыква? Но ты же с ней победил! Это тыква, получившая главный приз!

— Она никогда не была моей. — Он произнес это совершенно непринужденно, глядя на тыкву, а не на меня, и сунул руки в карманы. — Это ведь ты вдохнула в нее жизнь. По-моему, будет правильно, если она поселится у твоей двери.

А потом он все-таки посмотрел на меня. И от прежней непринужденности не осталось и следа.

— Мэтт…

— Иди сюда.

И я пошла. Даже не принимала никакого решения. Просто сделала два шага по подмерзшей траве, а он обхватил меня обеими руками за талию и медленно заставил пятиться, пока мои плечи не коснулись деревянного столба крыльца. Он никуда не торопился, все это время внимательно глядя мне в лицо, словно предоставлял тысячу возможностей его остановить.

Но я не собиралась его останавливать.

— Ты сделала это специально, — тихо произнес он. — На глазах у всех. Моим ножом.

— Я просто исправила твою тыкву.

— Ты кое-что сказала всему городу. — Его большой палец медленно скользнул вдоль моих ребер, и я почувствовала это прикосновение всем телом. — На глазах у моей сестры. У твоей бабушки. У женщины с телефоном и тысячами подписчиков.

— Да.

— Теперь скажи это мне. Без зрителей.

Сердце колотилось так сильно, что я была уверена: он чувствует его биение под своей ладонью.

— Что тебе не обязательно быть идеальным. Ни для меня, ни для кого-либо еще, — ответила я. — Никогда. Ни единого раза. Именно это я и хотела сказать.

Все, что он до сих пор сдерживал, в одно мгновение вырвалось наружу. Из его горла донесся низкий звук, и он поцеловал меня.

Он целовал меня так же, как делал все остальное: отдаваясь этому без остатка. Одна его рука скользнула в мои волосы и слегка запрокинула мне голову, поворачивая ее так, как ему хотелось, а вторая, широкая и теплая, легла на поясницу, притягивая меня к нему и заставляя оторваться от деревянного столба. Я вцепилась обеими руками в воротник его куртки и крепко прижалась к нему. Его губы хранили вкус холодного воздуха и сидра, которым кто-то угостил его возле конкурсных столов. А когда с моих губ сорвался тихий, совершенно беспомощный стон, он ответил таким же и поцеловал меня еще глубже, еще медленнее. Это был поцелуй, который никуда не вел и никуда не торопился. Поцелуй мужчины, который решил, что отныне его место именно здесь и уходить он больше никуда не собирается.

Холод перестал существовать. Крыльцо, ферма, весь окружающий мир — все исчезло. Остались только мы с ним и этот невероятный, идеальный поцелуй.