— Твоя бабушка тоже все видела. И у нее, разумеется, сложилось собственное мнение. С тех пор как мы закрыли фестиваль, она не перестает им делиться. — Мама повернула свою чашку с остывшим чаем на четверть оборота, но пить так и не стала. — Бедный мужчина вырезал самую идеальную, аккуратную и безрадостную тыкву, какую я только видела в своей жизни. Все зубы одинакового размера. Она выглядела как фотография на водительских правах. — Мама улыбнулась, глядя в чашку. — А потом у него соскользнул нож, и я увидела, как изменилось его лицо. Словно он что-то сломал. Из-за какой-то тыквы, Элизабет! А потом ты взяла нож прямо из его рук, сделала один-единственный надрез и придала этой тыкве характер. И я видела, как после этого он посмотрел на тебя. Словно ты собственноручно повесила на небо луну.

Я ничего не ответила. Горло вдруг болезненно сжалось.

— М-м-м, — протянула она точно тем же тоном, каким я обычно разговаривала с другими людьми. Тем самым, который означал: Я все вижу и готова терпеливо ждать, пока ты сама во всем признаешься.

Она была единственным человеком на свете, способным перетерпеть меня в этой игре. В конце концов, именно она меня этому научила, предусмотрительно оставив себе большую часть терпения.

— У тебя снова этот взгляд, — наконец тихо произнесла мама. — Он появился у тебя еще в детстве. Словно ты заранее выходишь на мороз, чтобы потом холод не застал тебя врасплох. Ты боишься.

— Это не…

— Солнышко.

Всего одно слово. Произнесенное так ласково, что я сразу замолчала.

Она протянула руку и накрыла мое запястье теплой от кружки ладонью.

— Я не знаю, что у этого мужчины на уме, — произнесла она. — И не стану притворяться, будто знаю. Я знакома с ним с самого детства. Он добрый, надежный, но на этом мои познания заканчиваются. Хрустального шара у меня нет. И у тебя тоже. Его вообще никому не выдают. — Ее большой палец ласково погладил мое запястье. — Но я знаю, что видела сегодня вечером на этом крыльце. Знаю, что видела днем на фестивальной площадке. И я знаю свою дочь. Есть кое-что, что я уже очень давно хочу тебе сказать. И на этот раз мне нужно, чтобы ты действительно меня услышала, а не отшутилась и не сбежала наверх со своей чашкой чая.

— Какое на удивление конкретное обвинение!

— Просто у меня на удивление упрямая дочь. — Она улыбалась, но глаза подозрительно блестели, а ее пальцы по-прежнему крепко держали мое запястье. — Ты всю свою жизнь старалась изо всех сил, чтобы наша семья держалась на плаву. Начала делать это, когда была еще слишком маленькой для такой ответственности, и справлялась настолько хорошо, что мы все позволили тебе продолжать. И за свою роль во всем этом мне еще придется ответить. — Ее голос дрогнул, но она не стала скрывать своих чувств. — Только вот где-то по пути ты решила, что быть сильной означает никогда ни в ком не нуждаться. И я годами наблюдала, как ты становишься все искуснее в этом своем умении ничего не хотеть и ни в чем не нуждаться. И знаешь, Элизабет, у меня от этого сердце разрывается. Разрывается уже много лет.

— Но мне нужны люди! — запротестовала я. — Я же не прячусь постоянно одна в своей комнате…

— Тебе нужно, чтобы люди нуждались в тебе, — возразила мама. — А это совершенно разные вещи. — Она сжала мою руку. — Что бы у вас с ним ни происходило, я ведь не предлагаю тебе сегодня же выйти за него замуж. Я прошу лишь позволить себе хотеть этих отношений. Признаться в этом вслух. Без шутки, за которой можно спрятаться, и без заранее подготовленного пути к отступлению. Хотя бы один раз позволь себе чего-то по-настоящему захотеть, не прячься от этого желания и просто посмотри, что произойдет.

Отговорка уже была наготове. Как и всегда. Она словно монетка, заранее вставленная в прорезь автомата: достаточно легкого толчка, и привычная шутка сама сорвется с языка. Что-нибудь остроумное и язвительное о том, как я сижу в совершенно теплой кухне и подвергаюсь психоанализу со стороны женщины, которая читает по четыре книги в неделю и считает, что это дает ей право раздавать советы по любовным вопросам. Мама бы рассмеялась. Разговор закончился бы легко и непринужденно. Мы обе почувствовали бы некоторое облегчение, а заодно стали бы чуточку печальнее. И ничего бы не изменилось.

Но потом я посмотрела на мамино лицо. В ее глазах стояли слезы, а она все смотрела на меня, спокойно и терпеливо ожидая. Ждала той самой веселой, остроумной, давно отработанной шутки, которой я неизменно пользовалась. Ждала, когда я подмигну, ловко вывернусь и уйду от серьезного разговора, как делала всю жизнь у нее на глазах.

Она именно этого и ожидала.

А я не смогла. Просто не смогла сидеть и позволить ей еще раз увидеть, как я исчезаю за очередной шуткой. Только не сейчас, когда она только что доверила мне самые искренние слова, которые могла произнести.

— Ты права. Я боюсь, — призналась я.

Голос прозвучал совсем тихо. Это признание стоило мне невероятных усилий, но пол почему-то не разверзся под моими ногами.

Вот о чем тебе никто никогда не рассказывает. Ты всю жизнь живешь с убеждением, что стоит хотя бы раз произнести вслух что-нибудь по-настоящему трудное, как земля непременно уйдет у тебя из-под ног.