Сначала он карандашом нарисовал узор на кожуре, воспользовавшись маленькой линейкой, которую принес из пикапа. Измерил треугольники для глаз, чтобы они получились совершенно одинаковыми. Резал медленно, аккуратно, с безупречной точностью, вытирая лезвие тряпкой после каждого надреза. И за сорок минут под его руками появилась идеальная тыква-фонарь. Без единого изъяна. Совершенно симметричная, с одинаковыми зубами и безукоризненно ровными краями. Именно такая тыква всплывает перед глазами, стоит только услышать словосочетание «тыквенный фонарь».

И она была совершенно безжизненной.

В ней не было ни капли жизни. Все черты классической тыквенной рожицы располагались строго на своих местах, но в ней не чувствовалось ни малейшей искры. Словно перед тобой стоял манекен, у которого имелось все необходимое, кроме индивидуальности. А я стояла с забытым микрофоном в руке и понимала, что смотрю на самую печальную тыкву, какую только видела в своей жизни.

Он создал безупречную, аккуратную, правильную вещь, которая совершенно ничего не рассказывала о человеке, ее сделавшем.

Он вырезал самого себя. Точнее, ту версию себя, которую показывал всему городу. Человека, у которого все на своих местах, а настоящее лицо спрятано так глубоко, что никому не позволено его увидеть.

И, кажется, он даже не подозревал об этом. Именно это меня и задело сильнее всего.

Мэтт смотрел на свою безупречную тыкву с тихим удовлетворением человека, который отлично справился с поставленной задачей. А затем, потянувшись внутрь, чтобы подровнять последний край, он вдруг соскользнул ножом.

Сущая мелочь. Лезвие чуть ушло в сторону, оставив небольшой надрез в уголке одного глаза. Идеально ровный треугольник обзавелся кривоватым, загнутым вверх уголком, которого там совершенно не должно было быть.

И я увидела, как изменилось его лицо. Как он замер, совершенно убитый из-за испорченной тыквы, словно эта маленькая ошибка стоила ему чего-то по-настоящему важного, словно один неверный надрез свел на нет все полчаса кропотливой работы. Он потянулся за тряпкой, будто каким-то чудом мог стереть неровность и вернуть тыкве прежнее совершенство. Челюсти его напряглись, а разочарование на лице было совершенно несоразмерно значимости какого-то конкурса резных тыкв на осеннем фестивале.

Я положила микрофон на стол и взяла его нож.

— Можно? — спросила я, хотя на самом деле разрешения не ждала. И прежде чем он успел ответить, наклонилась через его плечо и сделала один надрез. Да, возможно, это было жульничество. Да, все прекрасно видели, что я делаю. Но я просто не могла стоять и смотреть, как Мэтт Хартфорд разглядывает эту тыкву с таким видом, будто потерпел поражение.

Всего один надрез. Что плохого могло случиться? Я поднесла нож ко второму глазу и точно так же надрезала его уголок, повторив случайно получившийся изгиб. Теперь оба уголка были слегка приподняты, и то, что мгновение назад казалось ошибкой, вдруг превратилось в выражение лица. Прежде мертвая, безупречная рожица обрела хитрый, восторженный и немного изумленный вид. Она ожила. Теперь казалось, будто тыква только что услышала самую невероятную сплетню во всем Свитбрайере и сгорала от нетерпения поскорее кому-нибудь ее рассказать.

Перемена произошла мгновенно. Печальная, идеальная тыква исчезла. На ее месте появилась та, с которой непременно хотелось познакомиться поближе.

— Вот так, — произнесла я гораздо тише, предназначая эти слова только ему. Мои губы оказались совсем рядом с его ухом, и хотя за нами наблюдал весь город, впервые мне было совершенно наплевать, кто и что увидит. — Все испортил вовсе не соскользнувший нож. Наоборот, этот случайный надрез был единственным, что придавало ей жизнь. Нужно было просто сделать второй такой же.

Он долго смотрел на тыкву. Затем перевел взгляд на меня, и я увидела, как до него постепенно доходит, что речь вовсе не о ней. Что я разглядела в его безупречном, тщательно продуманном творении, не выдававшем ничего лишнего, самого Мэтта. Точнее, ту маску, за которой он привык прятаться. И что только что, на глазах у всей толпы, сказала ему: та часть себя, которой он так стесняется, все эти трещинки, промахи и несовершенства — в них нет ничего страшного.

Он тяжело сглотнул, и я увидела, как дрогнул его кадык. На мгновение мне показалось, что этот огромный, невозмутимый мужчина вот-вот окончательно расклеится прямо здесь, над какой-то тыквой. Но этого не произошло. Он лишь посмотрел мне в глаза и тихо, так, чтобы слышала только я, произнес:

— Ладно.

Словно я только что победила в споре, которого мы ни разу не вели вслух.

Мы принялись по очереди поднимать тыквы над головами участников, продвигаясь вдоль столов, а Джун ходила перед зрителями с высоко поднятым телефоном, измеряя громкость криков. Окровавленный шедевр Дейла удостоился громкого сочувственного рева. Полупрозрачный кошмар Джуда тоже вызвал бурю восторга. Творение Тристана оказалось настолько жутким, что трое детей расплакались, а показатели на телефоне Джун подскочили так резко, что она объявила его главным претендентом на победу.

А потом мы добрались до Мэтта. Я обеими руками подняла его тыкву над головой, повернув ее кривоватую, изумленную и восторженную рожицу к зрителям, и толпа буквально взорвалась.