Конкурс резных тыкв — мой любимый этап фестиваля. И вовсе не потому, что он отличается особой торжественностью. Как раз наоборот. Мы выстраиваем участников вдоль ряда складных столов, выдаем каждому по тыкве, ставим между каждыми двумя конкурсантами ведро для тыквенных внутренностей, вручаем нож и даем тридцать минут на работу. А в качестве зрителей приглашаем весь город. Затем Джун проходит вдоль столов с телефоном, толпа вопит, поддерживая понравившегося участника, и побеждает тот, за кого кричат громче всех. Никакого жюри. Никаких оценок за художественное мастерство. Все решает то, кому зрители громче орут, когда мы поднимаем тыкву участника над его головой. По-моему, это единственный справедливый способ что-либо оценивать. А еще, по совершенно счастливому совпадению, самый забавный.

— Ты уверена насчет правил? — спросил Мэтт, когда я объяснила ему, как все будет проходить.

— Все точно так же, как и на остальных этапах. Джун измеряет громкость криков с помощью телефона. За кого громче кричат, тот и побеждает.

— Значит, результаты подтасованы.

— Как раз наоборот! Крики невозможно подделать. Розмари каждый год выбирает себе любимчика, независимо от того, участвует в конкурсе кто-нибудь из ее родных или нет, а потом на протяжении всего фестиваля громогласно заявляет, что организаторы специально подстраивают результаты против ее фаворита. Это уже традиция. В этом году участвуют сразу двое ее внуков, так что да поможет нам всем Господь. Но телефону все равно, и мне тоже.

И вот он здесь. Мой участник поневоле. Мой… Я до сих пор не могла подобрать подходящего слова. Он занимал свое место за столом в клетчатой фланелевой рубашке и с серьезным коротким кивком принимал тыкву из рук Гвен, словно та вручала ему служебное распоряжение, а вовсе не огородный овощ.

А потом он закатал рукава.

За свою жизнь я видела сотни мужчин, закатывающих рукава, и ни разу не испытывала при этом ровным счетом ничего. Но сейчас все было иначе, и меня ужасно раздражало, что это оказалось иначе. Двумя пальцами он расстегнул манжету, медленно, методично подвернул рукав фланелевой рубашки, оставив аккуратную складку, затем проделал то же самое со вторым. После чего снова вернулся к первому и принялся ладонью постепенно подтягивать оба рукава все выше, пока ткань не собралась складками над выпуклыми мышцами предплечий и не осталась там. Именно в этот момент я окончательно перестала следить за происходящим на фестивале. Потому что предплечий оказалось неприлично много. Загорелые, жилистые, с отчетливо проступающими мышцами, которые совершенно возмутительным образом двигались каждый раз, когда он шевелил рукой. Фланель туго натягивалась вокруг них, а вдоль запястья проступало сухожилие, пока он устанавливал тыкву ровно перед собой.

У меня был планшет для бумаг. У меня был микрофон. Ко мне стекался целый город, мне предстояло провести конкурс, а где-то за спиной находилась бабушка, от которой не ускользала ни одна мелочь. И все же я стояла и смотрела, как взрослый мужчина обнажает запястья, словно это было самое захватывающее событие за весь фестивальный сезон. Причем ничего ведь не происходило. Он всего лишь закатывал рукава. Это я умудрилась превратить обычное действие в целый документальный фильм.

На противоположной стороне газона Эгги устроилась в складном кресле со своей букмекерской тетрадью. Я услышала, как она объявила, обращаясь одновременно ко всем и ни к кому конкретно, что ставки на ее внучатого племянника принимаются из расчета три к двум, шансы пожарного сравнялись, а еще она готова принять дополнительные ставки на то, способен ли хоть один из них вообще что-нибудь вырезать из тыквы.

Я исполняла обязанности ведущей. Иными словами, расхаживала вдоль столов с микрофоном и комментировала творившееся безобразие. Дейл, как и во всем, за что брался, замахнулся на рисунок, который значительно превосходил его способности, и уже к десятой минуте слегка порезал большой палец. Броуди Кэссиди вырезал что-то простенькое и забавное, вызвав смех зрителей. Тристан, как всегда молчаливый, создавал нечто по-настоящему жуткое. Джуд отбросил всякие претензии на художественное мастерство и просто выскабливал свою тыкву изнутри до пугающей тонкости, явно рассчитывая на любовь публики к мужчинам, которые, взявшись за какую-нибудь нелепость, идут до конца. Саймон вырезал тыкву с тем же подходом, с каким оформлял блюда: точно, терпеливо и с едва заметным презрением ко всем окружающим.

А еще был Мэтт.

Наблюдая за ним, я с самого начала понимала, что он сделает все правильно, потому что иначе Мэтт просто не умел. Чего я совершенно не ожидала, так это того, насколько сильно меня заденет результат.